Октябрь 1917. Кто был ничем, тот станет всем

Дети меж тем медленно поправлялись. «У Марии Николаевны корь протекает при чрезвычайно повышенной температуре… Значительно лучше чувствует себя бывший наследник, который уже приступил к урокам французского языка… Вчера больных детей навестил профессор Федоров. Согласно распоряжению властей, лица, арестованные в Царскосельском дворце вместе с Николаем II, в ближайшее время будут переведены в Петропавловскую крепость. Экс-император, как и его супруга, будут совершенно изолированы»[473], — сообщала пресса 18 марта.

Баронесса Софья Карловна Буксгевден, которая предпочла разделить неволю с императорской семьей, коротала с ними вечера. «Те вечера были невообразимо печальными. Императрица худела все сильнее и сильно постарела. Она почти все время сидела молча. Никто не осмеливался касаться последних событий. Было бы невозможно обсуждать с императором сочувствие, который каждый испытывал к нему, зная о бойне, устроенной офицерами в Кронштадте и Выборге, и время от времени слыша разговоры солдат в караульном помещении, кричавших о том, что его следовало бы судить или отправить в Кронштадт»[474].

Керенский объявился 21 марта, приехав во дворец «в одном из личных автомобилей царя, который вел шофер из императорского гаража»[475]. По тому, как подробно Керенский описал это событие в своих мемуарах, отнеся его, правда, к середине апреля, он считал его одним из важнейших в жизни. Естественно, в оценках Керенского сквозит снисходительность: куда монархам до главной надежды российской демократии, способного с первого взгляда распознавать людские души. «Когда Николай II был всемогущ, я сделал все, чтобы содействовать его падению, но к поверженному врагу я не испытывал чувства мщения… Вся семья в полной растерянности стояла вокруг маленького столика у окна прилегающей комнаты. Из этой группы выделился невысокий человек в военной форме и нерешительно, со слабой улыбкой на лице направился ко мне. Это был Николай II. На пороге комнаты, где я ожидал его, он остановился, словно не зная, что делать дальше…

Я быстро подошел к Николаю II, с улыбкой протянул ему руку и отрывисто произнес: «Керенский», как делал обычно, представляясь кому-либо. Он крепко пожал мне руку, улыбнулся, почувствовав, по-видимому, облегчение, и тут же повел меня к семье. Его сын и дочери, не скрывая любопытства, внимательно смотрели на меня. Александра Федоровна, надменная, чопорная и величавая, нехотя, словно по принуждению, протянула свою руку. В этом проявилось различие в характере и темпераменте мужа и жены. Я с первого взгляда понял, что Александра Федоровна, умная и привлекательная женщина, хоть и сломленная сейчас, и раздраженная, обладала железной волей… Я уходил от него взволнованный и возбужденный. Одного взгляда на бывшую царицу было достаточно, чтобы распознать ее сущность, которая полностью соответствовала суждению тех, кто лично знал ее. Но Николай, с его ясными, голубыми глазами, прекрасными манерами и благородной внешностью, представлял для меня загадку… Наблюдая за выражением его лица, я увидел, как мне показалось, что за улыбкой и благожелательным взглядом красивых глаз скрывалась холодная, застывшая маска полного одиночества и отрешенности. Он не захотел бороться за власть, и она просто-напросто выпала у него из рук»[476]. О да.