Ловушка для княгини

— Давыд по душе, Давыд! — подхватил Микула, стараясь зажечь толпу, но более осторожные бояре промолчали.

— Вот так вот, значит, — процедил Всеволод, — своего князя на иуду меняете?

— За Давыдом сила, — выкрикнул Микула, — вместе мы чернореченцам шею свернем.

— Поганые нас бьют, сами друг друга бьем, этак скоро никого не останется, — Всеволод тряхнул непокорными кудрями. — Мне царь волю над Дмитровом дал, не боитесь против воли его идти?

— Кто больше отвезет, тому и волю дают, — Ермила точно знал, чем крыть возражения бывшего князя, — тебе уж нечего везти, все у нас выгреб, а у князя Давыда полны короба, чай, купит благоволение царское. За Давыда мы, тебе путь указываем[1].

— Кто ты такой, чтоб мне путь указывать?! — скрестил руки на груди Всеволод. — Осина по тебе плачет, ты мою Ефросинью отравил, и к новой супружнице придурковатого Брятку отправил, чтобы он, угрожая сыну моему шею свернуть, на позор ее по граду провел. Скажешь не так?

Ермила лишь криво усмехнулся, всем видом показывая — клевета.

— Да я им сам путь перегораживал, чтобы она с полюбовником не удрала, так они меня избили в храме святом! — заревел Ермила. — А тебе теперь, княже, ладно поют. А ты веришь всему, нужен ли нам князь такой? Давыда хотим!

— Да не хотим мы Давыда, — выступил один из бояр, седовласый старец, — я еще с его дедом в походы ходил, — указал он на Всеволода, — на кой мне Давыд этот. Всеволод нами вскормленный, наш. Пусть прогонит княгиню свою да на стол отца и деда садится. Все по справедливости.

С десяток голов согласно закивали, соглашаясь со стариком.

— Княгиня моя чиста, в том я крест готов поцеловать, — прорычал Всеволод, — выдайте мне моих ворогов и все ладно будет, в мире и согласии заживем. То моя воля.

Пошел ропот, шушуканье, по лицам нарочитых мужей забегало сомнение.

— Мы тебе не враги, княже, — подал голос отмалчивавшийся до этого Домогост, — большинство из нас за тебя, помним доброту твою и милость, помним, как град из пепла отстраивали, помним, как сам ты бревна на своем горбу наравне со всеми таскал, что последнее на восстановление храма сего отдал, тоже не забыли. Все помним, память у нас ни так коротка, как тебе кажется, но… — Домогост замолчал, недобро посмотрев на Настасью, от этого внутри все сжалось, умел посадник взглядом внушать трепет, не далеко от Всеволода ушел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Что ж «но»? — раздраженно бросил Всеволод.

— Разлад будет, покуда ты княгиню на ложе к себе кладешь. Виновата она али нет, никто доказать не сможет, ты побожишься, и вороги твои побожатся, так кто ж правду молвит? Бог ведает, а мы нет. Так ли? — обернулся он к боярам и те на этот раз дружно закивали.

— Параскеву расспросите, нешто дитя пред святым распятьем соврет? — кивнул князь на дочь.