Ловушка для княгини

— Сам, говоришь, — улыбнулась княгиня Чернореченская, — ну пойдем посмотрим, на самого.

— Не пойду я, — вздернув нос, отвернулась дочь. — Отпустил уж, чего мне теперь с ним-то видеться?

— Пойдем, — потянула ее мать за рукав. — В очи ему то все и скажешь.

— Не пойду, — упрямо встала Настасья.

— Мать велит, неслуха! — с напускной суровостью прикрикнула Елена, выталкивая дочь.

Настасья смиренно пошла, снова выпрямляя спину, неспешно, горделиво, твердо. «Отрекся, так чего теперь заезжать? Посмеяться? Али Прасковья все ж рассказала, как было, так совестно стало?» Она накручивала и накручивала себя, чтобы как следует разозлиться и быть ко всему готовой. Холопки услужливо накинули на плечи хозяйке душегрею, распахнули пред ней сенную дверь, в глаза ударил яркий солнечный свет. Февраль любит солнцем бросаться.

Очи привыкли, и Настасья увидела мать, уж как-то опередившую дочь и тискавшую племянников, отца, размеренно водящего руками, что-то рассказывая, а рядом… Рядом стоял Всеволод, живой и здоровый, принарядившийся в алый корзень и шитую по вороту серебром свитку, проглядывающую через распахнутый кожух. «Вишь, как вырядился, опять в женихи собрался», — хмыкнула про себя Настасья, злясь на подступившее волнение.

Всеволод нетерпеливо вертел головой, кого-то высматривая, мгновение, очи мужа и жены встретились… Лицо Всеволода озарилось открытой, радостной улыбкой, и Настасья сразу все поняла — он не посылал этого Путшу, он никогда от нее не отрекался, он спешил за ней, нарядился для нее, он ее любит. И Настасья побежала, путаясь в подоле, спотыкаясь, обжигая горло морозным воздухом. И Всеволод рванул ей навстречу, подхватил, поднял, высоко отрывая от земли, прижал к себе; и запах его, такой головокружительно знакомый, и голос, что-то шепчущий, и слов от громкого биения сердца не разобрать. А зимние очи, такие горящие, лучистые, как яркий день февраля.

— Любенький, любенький мой, — забывая о всех приличиях, прижалась к мужу Настасья.

— Ладушка моя, — прилетело в ответ.