Царь горы [СЛЭШ 18+!]

Гарри вытягивал шею всё сильнее. Мелодия из воинственной и отчаянной становилась скорбной и постепенно наполнилась таким мучительным страданием, что Гарри не выдержал — вскочил на ноги.

Прижавшись спиной к колонне ложи, он схватился руками за отполированное дерево балюстрады, и его похолодевшие ладони оставили влажный след. Гарри закрыл глаза. В голове всплывали давно забытые образы из детства: воспоминание об улыбающихся родителях, игры в пиратов на Парламентском холме, его первый шаг по яркому берегу Сицилии, грубая грация узких улочек Палермо, их пряный аромат. Первый поцелуй с Мадди. Беспечные и радостные воспоминания о подруге детства, черноглазой, высокомерной, но при случае демонстрировавшей ему свои худые оцарапанные коленки, пробудили нестерпимую тоску. Всего лишь несколько лет спустя длинная похоронная процессия тянулась за Мадди и её отцом, а Гарри к тому времени уже принял omerta. Как он гордился тем, что стал полноправным членом этого мира…

Вдруг захотелось, чтобы сердце остановилось, сгинула эта горечь, внезапно всколыхнувшая всё его существо, и он вернулся в то ласковое золото лимонной рощи, где, смущаясь и неловко тычась губами, они с Мадди вступали во взрослую жизнь.

Годы умирают беззвучно. Для Гарри скрипка играла панихиду по его уходящей юности. Он больше не был счастлив и, в эту минуту казалось, уже никогда не будет. Обычно он видел красоту в напоенных сладострастной испариной итальянских садах, примятой мокрой траве, гнёздах дроздов; с восторгом разглядывал острые очертания Монте-Пеллегрино и косяки полных, серебристых рыб, пугливо разлетавшихся в стороны, когда он ступал босыми ногами по мелководью Тирренского моря. Его не восхищали виллы патрициев, некрополь Панталика или развалины Валь-ди-Ното. Оставался он равнодушным и к католическим соборам, куда вынужден был ходить каждое воскресенье, и к старинным потускневшим картинам. Очередное извержение Этны значило для него больше «Прачки» Тулуз-Лотрека, которую Джеймс Поттер с гордостью вешал над своим рабочим столом. До сих пор Гарри не замечал быстротечности очарования, его хрупкости. Красота была сегодняшней, сиюминутной и, по его мысли, не знала печали, но теперь выходило иначе. Сейчас красота овладела им как смертельная болезнь, и он впервые ощутил, что подлинное совершенство рождает невыносимое отчаяние.

Оркестр громыхнул. В груди стало так полно, что невозможно было дышать. Казалось, земля сжалась до размеров яблока и заменила собой сердце. Где-то на её просторах продолжала тихо звучать скрипка, а Гарри пытался разглядеть себя. Он уже не принадлежал ослепительному солнцу Сицилии, не принадлежал и серой, туманной Англии. У него больше не было дома, и он оставался затерянным в пустыне, не замечая, что изнывает от жажды, снедавшей и самого скрипача.

Открыв глаза, он схватился за шею. Слёз не было, но в горле словно застрял камень. Гарри глядел на сцену, желая одного: чтобы странное ощущение, будто его колотит огненный дождь, немедленно исчезло, и он лишился чувств, испепелявших его изнутри.