Жар под золой

— Бюлер, Бюлер, постыдись... В твои-то годы...

В моей будке Бюлер внимательно оглядел доску, которую я сегодня же собирался вывесить перед главным входом; на доске были указаны новые часы работы кладбища, черными буквами на желтом фоне.

— Что-нибудь не так? — недоверчиво спросил я.

— Ты сам-то ее читал, Лотар? Ты видел параграф двенадцатый, раздел первый: «Категорически запрещается тревожить покой усопших»?

— Ну и что? — не понял я.

— Это же полный бред. Ведь мертвые ничего не слышат. Тебе когда-нибудь доводилось читать объявление, в котором говорилось бы: «Категорически запрещается тревожить покой живых»? Меня уже тридцать лет выводит из себя этот параграф. К покойникам относятся лучше, чем к живым... Ну, пойдем прибивать доску, я тебе подсоблю.

Бюлер помог мне укрепить доску на левом приворотном столбе. Потом он сказал:

— Не знаю, Лотар, обратил ли ты внимание, но я давно уже ночую на кладбище в твоей будке, вот почему моя старуха и злится.

Я чуть не выронил молоток.

— Бюлер, да ты спятил, ты ж меня под монастырь подведешь. Меня ж с работы попрут, если это дело выплывет наружу. Мне и то уже пастор сделал первое предупреждение...

— Я ведь тебе помочь хочу, пойми это. Они придут за своим добром, не будь я Бюлер... Никто не прячет вещи, чтобы от них избавиться, прячут то, что может понадобиться.

—А кто придет, тебе тоже известно, великий хитрец? — спросил я, все еще злясь на своевольного старика.

— Одним из них будет Бальке, помяни мое слово.

— Ерунда. Бальке чересчур предприниматель, не станет он с этим связываться.

— Сам не станет. Но у предпринимателей есть свои люди. Вот они-то и придут за добром. Сам Бальке мараться не станет, твоя правда.

— Бюлер, а зачем тебе понадобилось это знать?

— Зачем? Неужели непонятно? Затем, что я половину жизни проработал на этом кладбище.

С этими словами он ушел.

Вечером я пришел к пастору. В его кабинете — полки шли вдоль стен, доставали до потолка и все были забиты книгами, в простенке между окнами висел портрет Лютера, на письменном столе придавливал стопку писем полированный кусок базальта. Я раздумывал, доложить ему о ночевках Бюлера или не надо, но он уже и сам о них знал, а потому и заговорил очень решительно:

— Господин Штайнгрубер, до сих пор я молчал. О вашей находке я должен был сообщить вышестоящим органам, однако не сообщил. Это трактуется как грубое нарушение служебных обязанностей. Но я ведь знаю, что вы замешаны в этом деле, а кроме того, знаю, что вы не имеете никакого отношения к содержимому этих ящиков. А теперь извольте коротко и ясно ответить мне на вопрос, как вы это себе представляете в дальнейшем, ибо, если все откроется и станет известно, что я обо всем знал, на моей пасторской карьере можно будет поставить крест. Почему вы опасаетесь — либо не смеете — вместе со мной сообщить о своей находке в полицию, нет ли тут еще чего-нибудь, о чем вы умолчали? Что здесь происходит, почему Бюлер ночует в вашей будке? Господин Штайнгрубер, пока я пытаюсь вас понять, но рано или поздно настанет такой момент, когда решить эту проблему в одиночку будет уже невозможно. Может быть, вы мне не доверяете?.. Чего вы боитесь? Того ли, что, раз вы перевозили некоторые из этих ящиков, вам могут не поверить, будто вы ничего не знали об их содержимом?