Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

В какой-то момент в 1930 году Гели начала посещать уроки пения. У Гитлера была идея, что она может вырасти в вагнеровскую героиню, и он отправил ее к Адольфу Фогелю, старому члену партии. Он начинал с ними еще во времена собраний в кафе «Ноймайер» в двадцатых годах, а одна из его первых учениц, Берта Морена, стала известной оперной певицей. На самом деле ее полное имя было Мейер, и она была стопроцентной еврейкой. Гитлер обожал ее голос и просто не поверил, когда я рассказал о ее происхождении. Я сделал это только затем, чтобы продемонстрировать ему всю глупость его антисемитских предрассудков, это должно было доказать всю их поверхностность.

Фогель посчитал Гели неспособной ученицей. У нее был неважный голос, артистические таланты практически нулевые, и перспективы оперной карьеры стали улетучиваться. Гитлеру пришлось свыкнуться со своей ролью Лоэнгрина только в реальной жизни. Следующим учителем стал Ганс Штрек, адъютант Людендорфа в дни путча, который убедил Гитлера, что девушку можно научить петь «Lieder». У Штрека было довольно много учеников и студия на Гедонштрассе рядом с Английским садом. Договорились на том, что он будет давать Гели двенадцать уроков в месяц, за что ему будут платить 100 марок. «Гели – это самый ленивый ученик, которого я когда-либо видел, – жаловался он. – В половине случаев она звонит, чтобы сказать, что не может прийти, а когда приходит, то учит очень мало». Она никогда не практиковалась дома, и главное впечатление на Штрека произвела безграничная терпимость Гитлера к бессмысленной трате денег. Иногда он заезжал за ней до конца занятия, проходил в дом и слушал ее из холла.

Моя жена также периодически наведывалась к Штреку, чтобы поддерживать свой голос, и иногда встречалась там с Гели, хотя наши контакты с ней были весьма ограниченными. Однажды мы видели ее с Гитлером в театре «Резиденц», куда мы пошли на баварский спектакль Людвига Тома. Они стояли там на одной из боковых галерей во время антракта, Гитлер смотрел на нее восторженным взглядом, полагая, что никто их не видит, но, когда заметил меня, сразу придал своему лицу наполеоновское выражение. Однако он был очень дружелюбен, и, когда мы предложили присоединиться к нам и поужинать в кафе «Шварцвальдер», он согласился. Мы сели за тихий столик на первом этаже и мило беседовали о пьесе, которую только что посмотрели. Я был в ярости, потому что у трех актеров был явный берлинский акцент, что, на мой взгляд, совершенно испортило провинциальный характер спектакля, но Гитлер этого не заметил, что меня очень поразило. Я не ожидал такого от человека, который был так чувствителен в музыке и политике.