Все свои. 60 виньеток и 2 рассказа [litres]

От Лос-Анджелеса до Лас-Вегаса всего четыре часа езды, мы прокатились с ветерком. Первым, кого мы встретили в гостинице, был Парамонов, и первое, что он сказал, были слова, до сих пор ласкающие мой внутренний слух:

– Алик, ваша статья об Ахматовой – brilliant!

С Борей мы были уже знакомы, обменивались статьями, мнениями и взаимными ссылками. Он острый мыслитель и завораживающий лектор, я очень его ценю и не могу простить себе бестактности, расстроившей наши отношения. Однажды, позвонив из Нью-Йорка, он заговорил о своих стихах, каковые как раз начал писать и хотел бы показать мне. А я, положившись на наше высокоинтеллектуальное избирательное сродство, возьми и скажи: не надо.

– Почему же не надо?

– Да потому что стихи скорее всего плохие, и зачем нам портить отношения?

– Почему же непременно плохие? – настаивал Боря.

– Да потому что подавляющее большинство стихов – плохие…

И тут, вместо того чтобы оценить мою редкостную прямоту и эстетическую неподкупность, Боря обиделся, быстро попрощался и на мои последующие звонки не отвечал. А его стихи, вскоре обнаруженные мной в печати, оказались вовсе не плохими. Как сказал бы герой любимого нами обоими Зощенко, «зря, мать честная, спорил»[48].

Но вернемся в Лас-Вегас. Сильнейшее впечатление от него связано у меня, как ни странно, не с конференцией, а с главным, на мой взгляд, архитектурным чудом этого самого умышленного города в мире – тем, как за одним из уличных поворотов внутри отеля «The Venetian», под голубым, нарочито слегка даже облачным небом, убедительно написанным на потолке, перед вами вдруг открывается канал с настоящей водой и настоящей гондолой (https://www.alamy.com/las-vegas-the-venetian-hotel-image67621283.html), на которой за умеренную плату можно по-настоящему прокатиться. (Дизайн, отчасти, как я задним числом понимаю, опирающийся на то, сколь бесспорно каналы вписаны в городской интерьер реальной Венеции.)

Да, так о конференции. Я приехал на нее с довольно амбициозным докладом, который посвятил не одной Ахматовой, а – с добавлением Зощенко и Пастернака – более общей проблеме постсоветского осмысления советских классиков-нонконформистов. Реакция последовала самая оживленная. Катерина Кларк заметила, что я выступил в типично советском жанре – доноса. Соломон Волков меня одобрил и предложил ударную формулировку: «Ахматова – Сталин в юбке». Мариэтта Чудакова воспротивилась моему покушению на ее заповедную территорию – «советскую литературу». Вадик Паперный, который незадолго до того признавался мне, что Ахматовой не читал, задал «культурологический» вопрос: не объясняется ли моя позиция комплексом Герострата – желанием прославиться путем уничтожения сакральных ценностей?