Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

КАК БЫЛО БЫ ЦЕННО ДЛЯ ИСТОРИИ, если бы был осуществлен проект экзархии, этнической карты экзархийского духовного диоцеза, который впоследствии лег в основу Сан-Стефанского договора! Но напрасно — видимо, орисница[365] нашего народа решила так, что многие столь важные и исторические акты теряются и пропадают бесследно.

Мы с архимандритом Мефодием поняли ценность этих документов и постарались как-нибудь сберечь их для будущей нашей истории — упаковали в полотняный сверток, пропитанный воском, чтобы они не пострадали от влаги, запечатали и передали на хранение в Русскую больницу Бурмову[366]. Позже мы узнали, что он, в свою очередь, передал их Теплову, тогда главному секретарю российского посольства, который писал об истории церковного вопроса. Об этом мы сообщили и профессору Марину Дринову, который находился во время Освободительной войны в главной квартире князя Черкасского. Я имел возможность спросить в Киеве и самого Игнатьева, но он не смог сказать мне ничего, кроме того, что перед началом военных действий с Турцией все бумаги и документы посольства были упакованы в ящики и переданы в Азиатский департамент в Петербурге.

У меня давно было желание отправиться учиться в Россию. Я получил письмо из Вены от Феликса Каница, которым он извещал меня, что хлопотал о стипендии для меня в Вене для поступления на Богословский факультет. Мы с ним познакомились в Троянском монастыре. Он прибыл туда изучать Болгарию, дополнить и исправить карту Киперта[367] и пробыл там 5–6 дней. Я был молодым дьяконом и учителем, но уже тогда Каниц предложил мне отправиться в Германию, поскольку там, по его словам, южным славянам выделялись стипендии от австрийского правительства. Действительно, в 1875 г., если я правильно помню дату, австро-венгерский посланник предлагал экзарху отправить 15 молодых болгар в Австрию по стипендии австрийского правительства — кандидаты были отобраны и уехали. Возможно, именно это побудило Каница написать мне. Об этом приглашении я сообщил старцу Панарету, а он передал новость экзарху Антиму[368]. Отец Антим не отпустил меня в Швабию. Сказал, что отправит меня в Россию. Едва лишь он пообещал мне поездку в Россию, я отказал Каницу. Экзарх хлопотал при русском посланнике о получении мной стипендии. Результат этого ходатайства экзарха очень задерживался, хотя, как меня уверяли в посольстве, генерал Игнатьев телеграфировал обо мне в Петербург. Ответ пришел лишь в конце декабря месяца 1876 г.