Настоящая история Смуты. Русская столетняя война середины XVI - середины XVII веков

И мы можем представить, как это было…

…В полутемной холодной келии Новодевичьего монастыря, недавно занятого войсками атамана Заруцкого, находились две женщины. Марина Мнишек, одетая в татарский костюм, шаровары, теплый полушубок и казацкую шапку, и инокиня Ольга, в миру царевна Ксения Годунова.

Ксения стояла перед Марией нагая, опустив глаза долу с растрепанными некогда русыми, а ныне седеющими волосами, переминаясь побледневшими от холода ногами, и пытаясь то прикрыть руками срам, то синяки от побоев, что нанесли ей ограбившие монастырь татары и казаки из свиты Марины. Посиневшие губы бывшей царевны шептали молитву.

Она уже не была той красавицей, что когда-то возжелал император Дмитрий и которую держал при себе более полугода, не желая убрать, даже несмотря на все требования Марины. Красу Ксении попортил и голод в осажденной Лавре, и молитвенные стояния в монастырях, и бесконечный пост, который блюла она в постриге. Грудь ее упала, на висках проступила седина, лицо осунулось, на коленях появились подагрические наросты, руки огрубели.

Марина оглядела бывшую соперницу со всех сторон. О, сколько раз она желала ей смерти! Сколько жутких казней придумывала! И вот сбылось — Ксения в ее власти. Стоит беспомощная перед ней.

«И что он только в тебе тогда нашел?» — еле слышно спросила Марина.

Ксения не ответила, а только метнула в сторону бывшей соперницы взгляд. Это был взгляд совсем не потухших, а молодых карих очей, взгляд совсем не робкой монахини. В этом взгляде была и ненависть, и фамильная гордость царей-Годуновых, и готовность умереть, и горячая затаенная любовь к тому молодому, веселому царю-реформатору Дмитрию, о котором как о живом, во всем свете, наверное, теперь помнили только эти две женщины. Марина поняла этот взгляд. Поняла, что именно за это она и не сможет казнить Ксению. За то, что та еще помнит Дмитрия. Настоящего царя Дмитрия. Марина вдруг осознала, что у нее нет ненависти. Перед ней стояла вовсе не соперница-царевна, а просто потрепанная жизнью уже немолодая русская баба, раздетая грабителями.

«Оденься!» Она кинула ей рубашку. Та прижала к себе одежду, но руки не слушались, и одеться не смогла.

Марина кликнула слугу и отдала приказ. Через минуту ей подали остроносые кожаные туфли.

«И это одень. Замерзнешь. Я в них тогда танцевала. Последний раз. С ним».

«Не одену. Лучше прикажи меня убить. Что ждешь?» — прошептала Ксения.

«Ну, не оденешь — не надо. Может, и по-иному сгодятся» — ответила Марина.

Резко повернувшись, она вышла из келии. Татары и казаки ожидали ее. Подвели лошадь. Она легко вскочила в седло.

«А с этой что делать?» — кликнул кто-то из свиты.

«Не трогать! Кто ее хоть пальцем тронет — голову отрублю! Лично! Поняли?!» — и, обжегши коня плетью, с места понеслась галопом. За ней спешила свита и охрана. Вскоре стук копыт затих, и кавалькада исчезла из вида.

«Господи! Спаси и сохрани!» — молилась Ксения.

Молилась так же, как молились в те времена сотни тысяч простых русских баб: «Господи, сохрани от ярости татар и казаков, спаси от рабства и выставления на позор на рабском рынке в Кафе перед бесстыжими глазами турок-бусурман и фрязей! Господи! Спаси от татей лесных и бродячих орд лисовиков-наемников, что непотребную похоть свою противоестественно удовлетворяют, а при том глумятся и над детьми малыми, и над девицами, и над женками! Спаси, Господи, ибо в годину страшного русского лихолетья, нет другой защиты, кроме тебя, Господи!»