Пляж на Эльтигене

Поленька оглядывалась, пытаясь собраться с мыслями.

Отдыхающие прогуливались у кромки волн, лежали на песке, но пляж казался пустынным, так был велик. Чайки, раскрыв крылья, плыли над морем. Одна летела совсем недалеко от Поленьки. Ветер так усилился, что чайка держалась на месте. Потом, круто отвернув, стремительно пошла над берегом. «Чаек не убивают, — вспомнила Поленька. — По преданию, в них поселяются души погибших моряков…». Вот еще одна возникла перед ней, потом еще, еще. Скоро их появление стало для Поленьки таким же привычным и однообразным, как грохот волн.

Странный, фантастический мир виделся ей. Вновь и вновь вставали в простершейся грозной дали призраки затонувших и дошедших до берега транспортов. Знакомые лица Павлика, Сашки Гурьянова, Чулюгина терялись то и дело в темной массе матросов, выбросившихся на берег… Если предание верно, подумала внезапно Поленька, может быть, в той чайке летит душа Пашки Чулюгина? И он говорит: «Что, малышня, вот и встретились. Сколько лет прошло. А будто вчера. Если бы не проклятый пулемет, мы бы не отстали. И были живы сейчас. Павлик сам видел, как мы отстали из-за этого проклятого пулемета, я и Сашка Гурьянов. Душа его летит вон в той чайке. Видишь, как ветер упруго бьет ей в грудь, волны едва не достают до крыльев. И от этих пенистых белых брызг дышать легко и свободно. Как будто все небо и все море — одно большое легкое. Дышать хорошо. Совсем не так, как было тогда, когда Сашка захлебывался кровью и выгибался, потому что не мог вздохнуть, и я потащил его на себе. А Павлик это видел. Два раза оглянулся и побежал. Когда пулемет выплеснул перед нами первую очередь и Сашка упал, Павлик вместе со мной понял, что все кончено. Он бежал, потому что надо было добежать до высоты. И ему и другим матросам. Обидно, если бы никто не добежал. Тогда пришлось бы все начинать сначала. И попусту бы остались лежать на песке черные матросские бушлаты, весь берег был усеян этими бушлатами. Потому что мы все должны были добежать до высоты. И кто-то не успел. Это назвали подвигом. Потом. Тогда мы не думали так. Просто выдался самый трудный день войны… самый трудный для нас… погибших…»

Грохот чулюгинского голоса умолк. Потом начал снова повторять про пулемет и гибель Сашки Гурьянова. Поленька не помнила себя и не сразу поняла, почему перед ней очутилось взволнованное лицо Тони.

— Поленька! Ты плачешь! Уже три часа. Едем! Немедленно!

Добрались они домой уже в сумерках. Весь следующий день Поленька не выходила к морю, боялась даже смотреть на него. Утром схватила чемодан, уехала в Керчь. Затем решила переправиться на Кавказ. Деньги на почте ее уже ждали. Тоня и Соня проводили и, прощаясь, обнимали так, как если бы родней человека для них не было.