Личная корреспонденция из Санкт-Петербурга. 1857–1862

Берлин, 23 февраля 1861

Дорогой друг и покровитель,

я снова должен просить о восьми фунтах чая. Это большое благодеяние, которое Вы мне окажете. Я прошу Вас самым настоятельным образом не менять сорт и торговца, поскольку лучшего я не пил. Скажите мне милостиво, кому я должен заплатить.

Здесь ходят все чаще разговоры о том, что Шлейниц примет министерство королевского двора. Говорят о Бернсторфе как о преемнике, некоторые даже о Гольце.

Из Шёнхаузена, к счастью, ветер еще не дует[977]. Мне кажется — возможно, вследствие того, что я этого хочу — что в Европе везде чувствуются перемены, и что 1813 год отпразднует свой 50-летний юбилей, несмотря на серьезные беспокойства, которые недавно испытали ранее счастливые союзы. Мне кажется, что первый пушечный выстрел неизбежно созовет всех, кто составляет единое целое, на поле битвы. Ни русские, ни англичане не заставят себя ждать. В танце также примут участие голландцы, бельгийцы или швейцарцы. Будут наличествовать катастрофы, разорения, революции, поражения, но в итоге с fléau de Dieu[978] будет покончено. Если бы только все это крестьянское дело в России подошло в скором времени к концу! Я усматриваю в нем существенную долю медлительности. Резкий порыв ветра — и, я думаю, Кавур будет искать защиту для своей подлости скорее у Пальмерстона, нежели у Луи Наполеона, а этот будет чувствовать себя в положении du diable dans un bénitier[979] совсем неловко.

Я был очень доволен выступлением Шлейница в палате, поведением и работой Шверина[980] — еще больше; я теперь все чаще думаю, что опасный субъект — Ауэрсвальд[981]: пахнет гнилью.

От Вертерна я недавно получил письмо. Он недоволен. Если бы он несколько серьезнее воспринимал свою работу! Моя молодая невестка несколько месяцев как умерла. Отец опечален этим. Она оставила после себя сына и дочку.

У меня очень хороший повар. Он проявил в счетоводстве виртуозность, которая меня не удовлетворила, но и в этом плане все теперь более или менее терпимо. Надувательства действительно были — можно почти сказать — парламентскими или наполеоновскими. Завтра у меня обедают Богуслав Радзивилл[982], Клейст, президент[983], Хиллер, Аулике[984] и Келер[985]. Каждый раз, когда я вижу передо мной незанятое Вами место, я вспоминаю о Вас с тоской и любовью.

Сегодня в отделении Абекена займутся небольшим судаком.

Я приступил к русской небрежной монографии о разделе Польши, но не могу продолжить с чтением, такую тоску она на меня наводит. Французский язык во вступлении — ужасный.