Бумажный дворец [litres][The paper palace]

Питер отрывается от игровой доски.

– Я могу сводить детей, если ты хочешь остаться дома.

– Просто с самого возвращения из Мемфиса мы уже почти сутки непрерывно общаемся с людьми и почти не бываем дома. Мне нужно сегодня пораньше лечь спать.

Нужно время подумать.

– Тогда так и сделаем, – кивает он.

Я подхожу к нему, кладу руки ему на плечи и, наклонившись, целую.

– Ты святой.

– Не отвлекай меня, – говорит он. – Мне нужно время подумать, – и отправляет одну из желтых фишек Финна домой.

Выйдя на улицу, я останавливаюсь, смотрю на свою семью. Финн выбрасывает кубики из картонного стаканчика. Мама льет кипяток в старый коричневый чайник для заварки. Из носика идет струйка пара. Мама ждет, когда чай заварится, а потом наливает его через бамбуковое ситечко в кружку с отколотым краем. Смотрит в сахарницу, хмурится и уходит.

Питер закатывает рукав рубашки и играет мускулами.

– Видали? – обращается он к детям. – Видали? С этим мужчиной шутки плохи.

Он ерошит Мэдди волосы.

– Папа, перестань.

– Ворчунья. – Он хватает ее в охапку и, рыча, целует в макушку.

– Я серьезно, – смеется она.

Джек встает из-за стола и берет себе сливу из вазочки с фруктами на кухне.

– Не передашь мне ту чашку с чаем, солнце? – просит Питер Джека. – Твоя бабушка со своей деменцией забыла мне ее принести.

– Я все слышу! – кричит из кладовки мама.

Я иду по тропе, чувствуя знакомый хруст сосновых иголок под босыми ногами. В воздухе витает запах грядущего дождя. На крыльце у домика детей валяется мокрое полотенце. Я поднимаю его и вешаю на ветку дерева. Они оставили свет в доме включенным. Я захожу внутрь и выключаю его, пока сетку на двери не облепили мотыльки и жужжащие майские жуки. В домике полный бардак. Когда здесь жили мы с Анной, было точно так же – на каждом шагу трусы от купальников, блеск для губ, деревянные сабо и конфликты. Я собираю с пола одежду и бросаю в корзину для грязного белья, запихиваю толстовку Мэдди обратно в ее ящик, вешаю мокрые плавки на крючок. Я знаю, что это первый пункт в списке того, чего не должна делать мать – пусть сами за собой убирают, – но меня успокаивает возможность сосредоточиться на этом простом, незамысловатом действии. Мамино лекарство от всех горестей: «Если чувствуешь себя подавленно, разбери ящик с нижним бельем».

Колючее серое одеяло Джека почти наполовину лежит на полу, его подушки сбились между матрасом и стеной. Я отодвигаю кровать. Что-то падает с глухим стуком. Я слепо шарю по затянутому паутиной полу и вытаскиваю черную записную книжку. Дневник Джека. Моего загадочного сына, который едва признает меня теперь, отстраняется, закрывается. И я держу в руке все ответы.

Дорожные часы на полке отсчитывают секунды. Я закрываю глаза и подношу книжку к носу, вдыхая запах пальцев Джека, его самых потаенных мыслей, желаний. Он никогда не узнает. Но я буду знать. Знание может быть силой, а может быть ядом. Я кладу дневник туда, где нашла, потом придвигаю кровать к стене и заново навожу беспорядок. Не хочу нести бремя новых тайн.