Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Помилуй Бог, в самый раз. Меня самого на седьмом году начали учить. Я помню, как первый раз вывели, так отпихнул дядьку, чтоб не подсаживал, сунул ногу в стремя, думал — сейчас молодцом влезу, ан… свалился. Маменька: «Ах!» — а папаша так и покатился… вперед, говорит, будешь умней.

— Благодарю покорно, я теперь только и буду думать, как Никоша упадет и ушибется.

— Ну и что ж, и упадет… что за ученье такое, если ни разу не упасть.

— Вот увидит какое-нибудь твое начальство, как ты разъезжаешь, и влетит тебе.

— Какое начальство, ангельчик? Я тут сам и есть главное начальство!

Быть местным начальством и светским львом Артамону явно нравилось. «Сама посуди, ангельчик, — простодушно говорил он, — сколько нас, полковников, в Питере? На каждом шагу. Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме… это верно! И расходов меньше», — подумав, добавил он. Дом, во всяком случае, он выбрал совершенно в своем вкусе — небольшой, беленький, но, что называется, казовый, на пригорке, повыше других домов, с тремя деревянными витыми колоннами по фасаду и ветхой галерейкой. Дощатая пристройка, где в углу за сундуком лежали нехитрые пожитки Старкова, служила передней; невысокая узкая лестница вела в анфиладу из двух небольших прямоугольных комнат — гостиной и столовой, окнами на улицу. Хозяйские комнаты, буфетная и девичья смотрели на заросший двор, а детская, почему-то о пяти углах, помещалась в антресолях. Внутреннее убранство было хотя разнородно, как обычно бывает при скупке из вторых рук, но опрятно и недешево, с намеком, что хозяину ничего не стоило бы обставить дом роскошнее, будь на то его желание. Столовая была обставлена камышовой мебелью, гостиная украшена двумя выпуклыми зеркалами и висячей люстрой с хрустальными капельками. Там стояли несколько кресел, канапе и диван с сафьяновой обивкой. Но главная теснота была в комнате Веры Алексеевны, куда словно снесли все, что удалось приобрести дорогого и изящного.

— Нравится, Веринька?

Вера Алексеевна, разглядывая столик, сплошь заставленный безделушками, и продолговатые шаткие вазы, и тяжелые переливающиеся шторы на окнах, только и сумела выговорить с улыбкой:

— Боже мой, Боже мой…

— Посмотри, Веринька, какой секретер. Я нарочно для тебя… Настоящее красное дерево, старинная работа… Посмотри, здесь даже для веера подставочка, а вот тут потайной ящичек.

«Ох, Тёма, во сколько же все это обошлось? Обед киевским знакомым, лакомства детям, этот дом, мебель, секретер…»

Артамон, чутко улавливавший смущение жены, вдруг запнулся на полуслове и вопросительно взглянул на нее.

— Не угодил, ангельчик?..

— Мне нравится, Тёма, честное слово, — искренне сказала она.

Артамон просиял.

— Ты погоди…

Он отодвинул занавеси, крикнул Гаврилу и тут же сам, не дожидаясь, принялся дергать забухшую раму — осыпал себя трухой, чертыхнулся, защемив палец щеколдой, и наконец с таким громом раскрыл створки, что едва не вылетело стекло. Свету почти не прибавилось — прямо за окном стояла разросшаяся деревом сирень.

— Весной прямо италианское полотно! Увидишь, как зацветет. Впрочем, — спохватился Артамон, — верно, от нее темно будет. Если тебе мешает, так я велю вырубить…