Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— И не подумаю. Сапог немножко ногу натер, велика важность.
Они улыбнулись, переглянувшись. Поверили? Нет?
А Рубэн все же сел: какой-то мальчишка потянул его за руку, а сам исчез где-то в глубине переполненного трамвая.
Сел, отдышался, вытер лоб и шею.
Да. На своих двоих ловчее как-то было.
По горам лазал.
Потом в метро, другой мальчишка, совсем куцый, вскочил, как на пружинке, и заморгал от волнения.
— Ну, спасибо, приятель, сяду, — сказал Рубэн, — у меня, понимаешь ли, сапог натирает.
— Левый, товарищ старший лейтенант?
Хитер…
Рубэн сошел в Охотном и очень медленно, экономя силы, побрел по Москве, козыряя направо и налево, — штатских было мало.
Годы спустя, когда он уже давно и прочно жил в Москве, ему часто вспоминался тот первый день встречи с Москвой, и казалось, что уже тогда предчувствовал зеленый шелест лип на широкой и полной «Волг» и «Побед» улице Горького, цветистость витрин, и даже высокие дома, вздымающиеся к небесам, и то, как девушки стучат по асфальту остренькими каблучками…
…В тот день одни девушки стучали армейскими сапожками, другие — деревянной подошвой кустарных босоножек, и никаких еще не было машин, кроме вертких «козлов», а витрины — по большей части стояли заколоченные фанерой, а окна запущенных домов проклеены крест-накрест бумажной лапшой.
Около «Гастронома» вился хвост, — «давали» желтые, с вмятиной на боку, банки свиной тушенки и яичный порошок.
И все же Рубэн был в Москве, полной живого, энергичного движения, трамвайного звона (там, где сегодня трамваев в помине уж нет), полной афиш на стенах домов — облупившихся, а местами обгорелых, полной заводов на окраинах и театров в центре.
Дай срок, дай скорейшую победу — и придет такой день, праздничный, когда Рубэн нарядит столицу в плакаты и стяги, украсит флагами и цветами, и будет музыка, и много автомобилей всех цветов, и гости из разных стран, а ночью маски, прожектора и фейерверк во все небо!
— Ты фантазер, Рубэн, и легкомысленный человек.
На этот раз Тер-Геворкян был далеко, Рубэн сам себе сделал замечание.
Он сидел на бульваре, а под пыльной листвой деревьев лежал, как старый кит, могучий аэростат, дожидаясь ночной своей службы, охраняемый девушкой-бойцом, такой сердитой и невозмутимой, что ее короткие золотистые ресницы ни разу не дрогнули, как ни пялил на нее глаза старший лейтенант.
Тогда он вообразил себе ее в пышной ситцевой юбке, надел ей на голову вместо пилотки широкополую соломенную шляпу, а в руки дал букет вместо автомата. Аэростат он выкрасил в ярко-розовый и расписал скрипичными ключами и ромашками.
Получилось здорово.
Он вывел огромные слова не то на аэростате, не то на самом московском небе:
И вздохнул. Потом вытащил трубку, набил ее махоркой и раскурил.
Закружилась голова от усталости, потянуло на госпитальную койку, захотелось спать.
Дня через два он попал на выставку трофейного оружия и долго бродил среди подбитых бомбардировщиков и истребителей, расписанных какими-то доисторическими гадами — ящерами, жабообразными птицами, крысомордыми змеями.
Он увидел самолет с акульим оскалом, другой — тупорылый, как боров.
Огромный черный танк, сгорая, покорежился в предсмертных судорогах и сам стал похож на допотопное чудище.
Так вот он — поверженный фашизм. Поверженный, но еще не до конца, увы.
Рубэн вспомнил свою мечту о каком-то мировом празднике мира.
Еще этот не кончен — карнавал смерти.
Здесь же, на территории выставки, он набрел на бревенчатый павильон с холщовым стягом над входом:
Рубэн, еще издали прочтя надпись, прибавил шагу, насколько это было ему возможно, и попал в просторный вестибюль выставочного зала с округлым окошком в потолке.
Он огляделся. Вестибюль был тоже украшен картинами, вернее копиями картин, Рубэну хорошо знакомых. Вот слева «Марсельеза», справа «Спартак», над входом в основной зал — «Броненосец Потемкин». Все три — картины советских художников. Оригиналы, разумеется, эвакуированы, как и вообще все ценности.
Рубэн оглянулся, чтобы посмотреть, что висит на четвертой стене над входом в павильон, да так и обмер, просто чуть не свалился на пол, — над низкой дверью, очень выгодно освещенная верхним светом, висела собственная его картина «До встречи, Мадрид!», причем не копия, а оригинал.
Ему так никогда не удалось узнать, почему его картина осталась в Москве, как попала в этот выставочный зал, а позднее, в сорок пятом году, снова появилась в том музее, который и купил ее у Рубэна перед самой войной.