На краю одиночества [litres]

– В ювелирную лавку. Обряд обрядом, а кольца купить стоит.

И кровь вновь прилила к щекам, будто Анна услышала что-то донельзя неприличное. А еще… еще ее отпустило. Если не одной, то и не страшно.

– Что он задумал? – Глеб занял переднее сиденье. – Хотя полагаю, клятву взял?

Анна кивнула.

– Старый засранец…

– Он… он просто думает, что я… моя… – говорить не получилось, невидимая рука сдавила шею, и Анна поморщилась.

А Глеб тихо произнес:

– Не мучайся, я сам с ним побеседую. Скажи только, где он велел тебе побывать?

– Где угодно. Лучше, если на людях. И хорошо будет, если о свадьбе расскажу. Только я понятия не имею, кому о ней говорить.

Не госпоже ведь Верницкой в самом-то деле.

– Понятно, – сказано это было на редкость мрачным тоном. – Надобно еще будет Лазовицкому позвонить. Пусть контракт составит.

– Какой?

Солнце поднялось над крышами, вылизало черепицу, местами добела. Разлилось, затопило дворы, жаром дохнуло на травы, угрожая высушить их.

Урчал мотор.

И разговор был вовсе не таким, каким должно. В конце концов, ей бы о любви, а не о контрактах… Хотя какая тут любовь? Одна сплошная жизненная необходимость.

– Что я не претендую на твое имущество.

Анна поморщилась.

– Анна, это серьезно. У меня достаточно средств, чтобы хватило и на семью, и на школу. И хочешь, еще одну оранжерею поставим? Сад у нас большой. Или твою расширим?

– Хочу, – неожиданно для себя согласилась Анна. И тут же пожалела. И вправду ведь расширят, а она и с нынешнею-то управляется из рук вон… куда уж больше? Напротив, сокращать надо.

– Найдем помощников толковых… или вон пусть мои возятся. Правда, ко всем их подпускать не стоит.

В городе пахло дымами и морем. Гудели шпалы железной дороги, принимая тяжесть состава. А тот, старый, утомленный, полз едва-едва. И на переезде стояли, казалось, целую вечность. Молчаливую вечность.

– Ты красивая, – сказал Глеб.

Он на состав не смотрел, Анна же, как в детстве, когда ей случалось сбегать на железную дорогу, считала вагоны, загадав, что если четно будет, то все у нее сладится.

Вагонов получилось пятнадцать.

Или она сбилась? Сбилась. Из-за Глеба.

– Я?

Красивой Анна никогда не была. И знала это распрекрасно. Так зачем он дразнит?

– Ты. Ты сама не знаешь, насколько красивая…

Он коснулся ее шеи, осторожно, будто опасаясь причинить боль этим прикосновением.

– И я не видел. Долго. А теперь вижу. Ты удивительная.

– А ты… ты льстишь.

– Это плохо?

– Не знаю… я… я просто не привыкла, наверное?

– Наверное, – легко согласился Глеб. – Но мы это исправим.

– Как?

– Постепенно будем приучать.

От состава осталась вонь раскаленного железа и угольный черный дым, который лег на дорогу. Впрочем, ветер тут же разметал, разорвал неприятные запахи.

Анна не ответила. Она понятия не имела, что следует отвечать в подобных случаях.