Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
Шли мы из Сангородка степью: свежая трава, почки лопнули на кустарниках, много фиалок, без запаха красивого лилового цвета с малиновым оттенком. Но мне теперь, как Пушкину, от весны — волнующая тоска. Осенью будет легче. Я шел и вспоминал надпись, которую я сделал на своем юношеском портрете, где у меня такая шапка слегка вьющихся волос. Я написал Татьяне Николаевне слова Ивана Карамазова — брату Алеше. «Если хватит меня на клейкие весенние листочки, то любить их буду, лишь тебя вспоминая. Довольно мне того, что ты тут где-то есть, и жить не расхочу»[388].
И вот теперь, уже не на заре, а на закате жизни мне бы хотелось обратиться с этими словами к тебе, но с некоторым изменением. Меня уже не хватает на клейкие весенние листочки. Нет, уходит <от> меня жизнь. Но я жить не расхочу, потому что ты тут где-то есть. Я не хочу сказать, что в тебе одной остатки моей связи с жизнью. Но вот непосредственно я чувствую волю к жизни именно при этой мысли «Ты там где-то есть…». Да, не хватает меня теперь на клейкие листочки. Мне хочется сейчас тихо лечь, закрыть глаза, и чтоб был покой. Вот самое страстное мое желание.
Вчера я очень смеялся: какой-то заключенный, желая сказать мне что-нибудь приятное, заметил: «Ну, я уверен, что вы еще поживете с Вашей старухой». Я не сразу понял его и сказал, что моя мать умерла 5 лет тому назад. Но он пояснил, что говорит о жене. Значит — это ты моя «старуха». У парикмахера я пристально рассмотрел свое чужое лицо. И мне понятно, что жену мою должны назвать старухой. А ведь многие, кажется, наш брак не считали особенно неравным, еще так недавно, <и я вспоминаю> свою карточку, о которой писал в начале письма. Что осталось! А внутри — внутри еще так много молодого. Того, что во мне было тогда, и все же меня уже на весну не хватает. Скорее бы осень! О деле напишу дня через три. Итак, Сонюшка, «довольно мне того, что ты там где-то есть, и жить еще не расхочу».
Целую крепко, крепко, моя «старушка»,
твой Коля.
Посылки все получил. Спасибо.
P. S. Только что получил твое письмо № 1 и 3. Спасибо, спасибо! Как хорошо жить. Как мне грустно, что болеет Валентина Михайловна[389]. Мне так хочется, чтобы у них все было светло[390].
28–30 мая 1938 г. Лесозаводск
Родная моя, любимая Сонюшка, в последнее время я получил от тебя много писем. Вопреки закону жизни ты пишешь мне не реже, а чаще. Помню, был вечер, я сидел, писал тебе о своем наибольшем желании в данную минуту: тихо полежать с закрытыми глазами. Помнишь стихи Микеланджело к статуе «Ночь»?[391] День кончался, и мне принесли твое письмо, в котором ты писала о моей жизни. И вот случилось то, что было после твоего первого письма. Я услышал издалека несшиеся неясные голоса мне неведомых птиц. Я увидел на небе в том месте, где меркла заря, — вечернюю звезду, и вспомнилось мне воззрение египтян, что звезды — это ладьи, плывущие по океану неба, таким небо казалось влажным по-весеннему, словом, я вновь ощутил природу. Ты вспоминаешь Фирсановку. Мне кажется, что она должна быть еще дороже мне.
Вспоминаю ясное утро. Покупку конфет с мишками. Заход за тобой в вагон. Там у нас зашел разговор о курении. Ты мне сказала, что и не пробовала курить, и так обрадовала меня этим. Но почему-то этот разговор расстроил тебя, и ты замкнулась. И только на опушке леса рассеялось набежавшее облачко. Нам было чудесно вместе с этой книжкой Елены Гуро[392].
Я помню твое лиловатое платье, которое я потом старался разглядеть издалека, сидя на даче в Переделкине. И никогда до этого мы не казались друг другу такими близкими. Но эта близость в тот час все же еще пугала меня. Потом в Лермонтовской усадьбе мы разошлись, собирая цветы, и снова встретились на склоне. Вот там был тот разговор, который остался для меня одной из вершин нашего общения. После беседы о красном цветке ты сказала мне, чтобы я не терзался борьбой и сомнениями. Что тебе от меня ничего не нужно, что то, что уже есть, — есть полная чаша. Я помню, как, сказав все это, ты склонила голову. Я же почувствовал тогда всю твою высоту и вместе с тем свою свободу. Свободу решения — предоставленного целиком мне.
вернуться
388
Неточная цитата из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»: «…если в самом деле хватит меня на клейкие листочки, то любить их буду, лишь тебя вспоминая. Довольно мне того, что ты тут где-то есть, и жить еще не расхочу».
вернуться
389
Валентина Михайловна Лосева (1897–1954), математик, астроном, жена философа, антиковеда и переводчика А. Ф. Лосева. Арестована вместе с мужем в 1930 г., осуждена на пять лет концлагерей, освобождена в 1933 г. В 1937–1954 гг. работала в Московском авиационном институте. Скончалась 29 января.
вернуться
390
В письмо вложены засушенные цветы с пометой Анциферова.
вернуться
391
Известный перевод Ф. И. Тютчева стихов Микеланджело: «Молчи, прошу, не смей меня будить. / О, в этот век преступный и постыдный / Не жить, не чувствовать — удел завидный… / Отрадно спать, отрадней камнем быть» (1855).
вернуться
392
Елена Генриховна Гуро (в замужестве Матюшина; 1877–1913) — поэтесса, художница.
