О ком молчит Вереск [+ бонус]

– Ничего, маленькая, ничего. Мы разберемся.

Бормотал, а сам трясся от ужаса и от паники. Подстилал под нее свою куртку, разодрал рубашку на повязки, кусок оставил для младенца. Она не кричала…вначале. Только очень быстро дышала.

– Ты должен смотреть туда…смотреть и ждать, когда появится головка.

– Да, да… я смотрю. Ты только давай, тужься. Я с тобой. Он родится, и вы останетесь здесь, а я побегу за помощью. Давай, Вереск, все получится.

Но ни хрена не получалось. Она искусала губы до мяса, она кричала, выгибалась, держалась за живот, давила руки Сальваторе и тужилась изо всех сил, но ребенок не шел.

– Ты…ты видишь головку?

– Да…немного вижу.

– О бОже….Боже…у меня не получается. Мне страшно, что малыш умрет.

Храбрая девочка…маленькая и такая храбрая боялась за ребенка, а он с ума сходил из-за нее. До обморока боялся, что потеряет свою Вереск и не сможет этого пережить.

– Никто не умрет. Слышишь? Никто! Я не разрешал вам умирать! Ясно!

Быстро кивает, потом хватает его за руку.

– Ты…ты должен надавить на живот. Сверни что-то жгутом и дави. Нужно помочь малышу родиться.

Когда она заорала он, кажется, поседел и постарел лет на сто. Ребенок выскользнул ему в руки.

– Что…что теперь?

– Прочисти ему ротик…и шлепни…

Еле слышен голос Вереск. И он прочистил, пальцем, обернутым в ткань. Сморщенная окровавленная мордочка скривилась, и малыш запищал…Сальваторе завернул его в свою рубашку, точнее, в лохмотья, что от нее остались, в чехол от сиденья и заплакал сам.

– Дай…дай ее мне.

– Ее?

Вереск протянула к малышке руки.

– Да…ты разве не заметил? Это девочка.

Потом он оставил их там обеих и пошел сквозь метель за помощью. Мать и дитя доставили в больницу. С малышкой все было хорошо, а вот с Вереск – нет. Она потеряла много крови, и послед не родился. Когда врач, спустя несколько часов операции, вышел из операционной и увидел белого как мел ди Мартелли, он сообщил ему, что у Вереск больше не будет детей.

Она долго оправлялась после родов, а вот новоявленный отец ни на секунду не отходил от маленькой Вероны. Он влюбился. Да. Только так можно было назвать это благоговение, с которым он смотрел на малышку, кормил с бутылочки и пел ей колыбельные, качая сутками напролет.

Он не ел и не спал. Он находился рядом с ней и не доверял ни одной няньке и медсестре. Даже потом, когда Вереск наконец-то пришла в себя и смогла взять малышку, он крутился рядом и ревностно следил, чтобы его сокровище сытно накормили.

Но после тяжелой операции и такой долгой разлуки с младенцем у Вереск не появилось молоко, и кормящим папой стал Сальва.

А потом к нему присоединился кормящий дед. Потому что это существо с сиреневыми глазами, милыми ямочками и пронзительным голосищем умело завоевывать мужские сердца с пеленок.

Поначалу Аль вертел носом и не подходил к малышке. Ему удавалось ее игнорировать ровно до тех пор, пока Вереск не положила ее ему на колени и не ушла, оставив деда с орущим комочком, потому что Лука вляпался в очередную драку, и нужно было срочно ехать в лицей. Через час она вернулась и застала старика, покачивающего Верону на руках и напевающего ей хриплым голосом колыбельную. С тех пор малышку укладывал на дневной со только Дада. Так Верона называла Аля. Дада.