После запятой

Из всей мебели были только кровать и телевизор. Я сидел на полу на газетах, смотрел брежневский телевизор и был счастлив. — Хм… А почему вы сюда приехали? — О, почему приехал? Знаете, это очень печальная история. Но и настроение сейчас такое, так что, если я вам расскажу, это будет не очень сентиментально звучать. — Вы меня заинтриговали. Если это какая-то тайна, то, ради Бога, извините, не… — Нет-нет, я могу рассказать, пожалуйста. Дело в том, что, когда я кончил учебу в Штатах, я решил вернуться в Европу, там тоже окончил университет, а потом меня снова потянуло назад, — мне предложили работу в одном тогда среднем, не очень популярном университете, но платили неплохо. Я там немного поработал, и они назначили меня на должность… как это? — ну, я должен был ездить по разным университетам, во всех штатах, и искать, какие там есть преподаватели, и, если найду, попробовать предложить им оклад вдвое-втрое больше того, что они получают. Как это — заманить? — Ну, вроде того. — Мне это доверили, у нас тогда с фондами было очень хорошо, и мы захотели пригласить к себе больше хороших преподавателей, чтобы наш университет тоже стал престижным. И вот в одном очень престижном университете я обнаружил великолепного физика, очень талантливого. Его соблазнило наше предложение, но потом выяснилось, что от своего прежнего университета он не смог отказаться, все-таки тогда еще студенты там были лучше. И вот он, несчастный, оказывается, полгода разрывался между двумя университетами, читал лекции у нас, а потом ехал в другой штат, чтобы читать в своем университете. А ему нельзя было жить в таком режиме, потому что у него было не очень здоровое сердце. Ему, наоборот, нужен был покой. И он не выдержал и через полгода умер от инфаркта. Тогда и выяснилось, что он не бросил старый университет. И был небольшой скандал. — Да, неприятно. — Да, но еще знаете что, это я потом узнал, что он был эмигрантом из вашей страны, грузином. Я очень раскаивался, что мне пришлось сыграть роль змея-искусителя, поставил человека перед неразрешимым выбором. Я не знал, что он болеет, но это меня не оправдывает, надо было быть осторожнее, наводить справки заранее. — Ну, вы тут ни при чем. Жадность его сгубила. — Нет-нет, он вначале не хотел покидать свой университет, даже когда я сказал, что получать он будет вдвое больше. Тогда я позвонил нашим, убедил, что преподаватель незаменимый, и они велели, чтобы я предложил еще большую сумму, против которой трудно устоять. Я не должен был этого делать, он уже здесь намучился достаточно, надо было ему дать хоть там спокойно пожить… А потом у меня еще была история с моим очень хорошим другом, евреем. — Тоже нашим? — Нет, то есть да, но он был еще очень маленьким ребенком, когда его родители уехали отсюда. Но он занимался историей вашей Гражданской войны. Очень хорошо ее знал. И однажды на день его рождения я подарил ему винтовку того периода, оригинал. Я специально искал и сомневался, когда купил, но он подтвердил, что она настоящая. Вы бы видели, как он радовался, как ребенок, прямо как сумасшедший, он был истинный ценитель, коллекционер, они же все сумасшедшие! — Да, есть такое дело. — Вот, он очень радовался, а через какое-то время пристал ко мне, спрашивал, где я купил эту винтовку, потому что он хотел еще купить патроны к ней. Я ему говорю: послушай, зачем тебе патроны, ты же не собираешься стрелять, а потом — к этой винтовке нужны были очень специальные патроны, их невозможно было достать. А он говорит, хочу и все, мне они нужны. Я ему: я понимаю, что ты человек очень скрупулезный, хочешь вникнуть во все детали, но, чтобы описать, как брали Зимний, не обязательно своими руками вставлять патроны в винтовку. Но он уперся, и все тут. Я ему тогда сказал — делай что хочешь, а я не буду вместе с тобой с ума сходить. А он, представьте, где-то нашел патроны. — Да-а? — Не знаю, как он это сделал, может быть, заказал у кого-то, знаете, там есть такие люди, которые на заказ изготавливают оружие, но их очень трудно найти, как здесь говорят, нужно иметь связи. А потом это, наверное, очень дорого стоило, потому что пули нестандартные. — Да уж я думаю! — Но все дело не в этом, дело в том, что он взял и застрелился из этой винтовки! — Что? — Да. Я тоже, как вы тут говорите, офо-на-рел, когда услышал. Это же очень трудно сделать, такие винтовки, вы представляете, как они выглядят? — Да-да, естественно. — Из них очень трудно выстрелить в себя, надо очень постараться, чтобы не промахнуться. А ведь у него была богатая коллекция оружия, не только этого периода, мог выбирать любое, а он почему-то выбрал винтовку, которую я ему подарил. — Извращенец какой-то. А почему он покончил с собой, вы не знаете? — Да там рассказывали какую-то темную, но банальную историю. Его друг мне рассказывал. Тогда, оказывается, у него была очень тяжелая жизненная полоса, а я не знал, я немножко отдалился от него, у меня были свои дела. А он позвонил как-то своему другу в Израиль и говорит: «Я звоню тебе сейчас, потому что ты единственный друг, который у меня остался, все меня бросили, я очень несчастный человек, жена от меня ушла, дочка тоже не хочет меня знать. Ты один у меня остался, и я звоню, чтобы с тобой попрощаться, потому что сейчас я покончу с собой!» Ну его друг, понятно, стал кричать: «Подожди, не делай этого, я сейчас беру билет и вылетаю в Америку!» — но тут же услышал выстрел. Когда он прилетел, тот был уже мертвый и у него была полиция и все такое. — Да, бред какой-то! Но осуществимо ли это технически? Куда он себе попал? Если он целился в грудь, запросто мог промахнуться и легко раниться. — Он целился в голову. Он каким-то образом привязал винтовку к косяку, и когда она уперлась в висок, каким-то предметом надавил на собачку. Примерно так я понял. — Да, извороты русской души непредсказуемы — Он был еврей. — Поступок типично нашенский. Говорите, его ребенком увезли? Успел, однако, горемыка, испить нашей отравы. Там, я думаю, никто не смог оценить поэтичности его выбора. — У него были в коллекции самые последние модели всех видов. А он воспользовался тем, что я ему подарил. И я подумал, что же это такое — второй человек из этой страны, который погиб по моей вине! В этом было что-то роковое. И я решил, что как только представится такая возможность, мне надо приехать сюда, чтобы тут пожить и искупить свои грехи. — Каким образом вы намеревались их искупать? — Ну, тем, что я буду добровольно — так говорят? — Да. — Жить здесь. — Кстати, вы очень прилично говорите по-русски. — Я стараюсь, я все время учусь. — Ну и как долго вы еще намерены искупать здесь свою вину? — Не знаю, как получится. Вы знаете, самое интересное, что мне здесь понравилось! — Ну, я думаю! — Да-да, я серьезно! — Я тоже серьезно. Вы не думайте, вы не один такой. У меня есть приятель, с которым как раз и фирма у нас сейчас, он уже тоже в годах, примерно ваш ровесник. Он тоже без ума от России. А ведь он многое повидал в жизни. В частности, он ветеран вьетнамской войны, был там в плену, убежал из плена, потерялся в джунглях, чуть не умер там, а когда выбрался снова, после недель блужданий, попал прямо к ним в руки. Его пытали — можете предположить, каковы были пытки у вьетнамцев, со всей изощренностью, которую подарила нам древнеазиатская цивилизация, — я видел — у него совершенно жуткие шрамы на всем теле. Его долгое время после этого, когда он уже вернулся в Америку, мучили кошмары, он стал чувствовать, что сходит с ума. Он не мог расстаться с пистолетом, по ночам вскакивал в ужасе, особенно когда была гроза, ему казалось, что он снова в джунглях, и его опять начнут пытать, и что ему надо спрятаться от хищников и снова думать, где бы раздобыть �