Карьеристы [Роман, рассказы]

— Мне очень больно все это слышать. — Домантас был по-настоящему взволнован. — Ну, получил я какую-то службишку, разве виноват в этом? И вообще ваши упреки для меня неожиданны. Правда, я был невежлив, столько времени не заглядывал к вам, но… Может, я только потому не посещал вас, что слишком хотел видеть.

Последняя фраза как-то непроизвольно сорвалась с его губ.

Крауялене уставилась на гостя во все глаза. Казалось, она не может даже пальцем шевельнуть.

Викторас поднялся, поклонился.

— Разрешите извиниться и распрощаться.

Юлия вскочила.

— Прости меня, Викторас! — вырвалось у нее.

Взволнованно и удивленно, словно что-то спрашивая и боясь ответа, смотрела она на него.

Какое-то время Домантас не мог понять, почему столь внезапно изменилось ее отношение. В глазах не осталось ни тени иронии, горечи, холодности, теперь они лучились дружественностью и любовью… Юлия протянула ему руку:

— Будем друзьями!

Домантас взял ее руку, прижал к губам. Он испытывал столкновение каких-то противоречивых чувств — обиды, радости, надежды; все это словно опьяняло его.

— Я хотел вам кое-что сказать… — И он снова покраснел. — Если говорить правду, я не на шутку начинаю опасаться за свое будущее…

Он был и оставался наивным и сентиментальным эгоистом, склонным к преувеличенному отчаянию, неспособным трезво оценивать явления действительности, полным неверия в свои силы.

И все-таки Крауялене смотрела на него с сочувствием, с любовью, с печалью, но и со скрытой радостью.

— Все эти события вашей жизни, события, которые вы так близко принимаете к сердцу, не имеют большого значения, друг мой. Пройдет время, вы с улыбкой вспомните о них, и все. Окончите университет, бросите казенную службу, начнете новую, независимую жизнь. Конечно, одиночество очень мешает вам… Но вы слишком упрямы. Забрались в свою нору и никуда не показываетесь. Где это видано — хоронить себя в молодые годы!

— Ну вот ведь пришел к вам!.. Правда, явился, когда вы уже и не ждали.

— Ждала, — улыбнулась Юлия. — Ждала и, больше того, верила, что рано или поздно, а все равно вы придете ко мне. Слишком уж хорошо я вас знаю… Но когда вы познакомились с этой госпожой Лапшене, я подумала, что больше не увижу вас. — В последней фразе явно прозвучали нотки простой ревности.

— Не напоминайте мне об этой особе, — сердито прервал он. — Низкая и глупая баба.

Они замолчали. Пауза была долгой, но не томительной. Через открытое окно откуда-то издалека доносились звуки музыки, во дворе тихо шелестела листва клена. Домантас замер у окна, думая о чем-то своем.

— Скажите, вы верите в то, что между мужчиной и женщиной может быть просто дружба? Настоящая, чистая дружба?

— Конечно, — искренне подтвердила Юлия.

Викторас благодарно взглянул на нее:

— Будем же друзьями!

— Я сумею понять вас… — дрожащим от волнения низким глуховатым голосом произнесла она и, помолчав, добавила: — Я уже прежде дала себе зарок не думать и не говорить так, как на том злополучном балу. Простите меня. Я понимаю и уважаю ваши взгляды. — Юлия торопилась, стеснялась. Чувствовалось, что ей неприятно говорить об этом, неловко вспоминать…