Империй призрачных орлы. Как русская епархия в Америке послужила фактором в развязывании Первой мировой войны

29 июля Государь под давлением Сазонова и военных соглашается на всеобщую мобилизацию, но потом отзывает свой приказ, заменяя ее на частичную мобилизацию на австрийской границе. Сазонов рисует драматическую картину того, как ему удалось переломить волю Государя. Около двух часов дня 30 июля в телефонном разговоре с МИДом начальник Генштаба генерал Н. Н. Янушкевич настойчиво просит его ехать к царю, который отказывается снова дать приказ о всеобщей мобилизации, хотя прекрасно знает положение вещей. Сазонов звонит в Петергоф и настойчиво просит у царя аудиенции, на которую тот неохотно соглашается, догадываясь, зачем хочет его видеть Сазонов. Разговор проходил по просьбе царя в присутствии генерала Татищева, особо доверенного Государю лица.[351]

Сазонов еще раз высказал точку зрения свою и Янушкевича с Сухомлиновым, что отсрочка мобилизации даст преимущество Германии благодаря совершенству ее военной организации. «Государь ответил, что утром того же дня (30 июля) он получил от императора Вильгельма телеграмму, в которой говорилось, что если Россия будет продолжать свою мобилизацию против Австро-Венгрии, роль посредника, взятая на себя кайзером по просьбе Государя, станет невозможной. Вся тяжесть решения лежала поэтому на плечах Государя, которому, таким образом, одному приходилось нести ответственность за мир и за войну». Сазонов настаивал на том, что России войны не избежать, потому что она «давно решена в Вене и что в Берлине, откуда можно было бы ожидать слова вразумления, его произнести не хотят, требуя от нас капитуляции перед центральными державами, которой Россия никогда не простила бы Государю и которая покрыла бы срамом доброе имя русского народа… Государь молчал. Затем он сказал мне голосом, в котором звучало глубокое волнение: "Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Как не остановиться перед таким решением?" Я ответил ему, что на него не ляжет ответственность за драгоценные жизни, которые унесет война. Он этой войны не хотел, ни он сам, ни его правительство. Мне было больше нечего прибавить к тому, что сказал Государю, и я сидел против него, внимательно следя за выражением его бледного лица, на котором я мог читать ужасную внутреннюю борьбу, которая происходила в нем в эти минуты и которую я сам переживал едва ли не с той же силой. Рядом со мной сидел генерал Татищев, не проронивший ни слова, но бывший в том же состоянии невыносимого нравственного напряжения. Наконец Государь, как бы с трудом выговаривая слова, сказал мне: "Бы правы. Нам ничего другого не остается делать, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба мое приказание о мобилизации". Я встал и пошел вниз, где находился телефон, чтобы сообщить генералу Янушкевичу повеление Государя. В ответ я услышал голос Янушкевича, сказавший мне, что у него сломался телефон. Смысл этой фразы был мне понятен. Генерал опасался получить по телефону отмену приказания об объявлении мобилизации».[352]