Слепые идут в Ад [litres]

Я снова полез в палатку сам не свой от обиды.

Утром Эйб был темен, как туча. Он расшвыривал вещи, попадавшиеся ему под ноги, не позвал меня помочь, когда сворачивал палатку, с таким треском запихнул ее в чехол, что я был уверен: брезент лопнул. Шлиссенджер последовательно поссорился с Карриганом, доктором Бауэром, Хайдеггером и Ярославом Всеволодовичем. Лабримана он назвал “голубым теленком”, а Маше сказал, что при разведении огня «разберется без ее соплей». На меня он даже не смотрел.

Когда я подходил к костру в надежде получить завтрак, Эйб ругался с Еленой Александровной.

– Да, я шовинист! – орал он. – И терпеть не могу мелкопоместный национализм. Тем более беспочвенный! Когда при вас называют народ, в голове должен возникать целый ряд ассоциаций. Английскими бывают: юмор, джентльмены, старые девы, овсяная каша, лошади, туман и демократия. Немецкими – философия, военная школа, мистицизм и порядок. Русскими – литература, интеллигенция, церковь, баня и кухня. А когда говорят “латышский”, возникает одна ассоциация – стрелок, и то только у меня, потому что моя семья пережила революцию в России.

– С вами невозможно говорить! – возмущалась Елена Александровна. – Вы просто зациклены на империях.

– А я люблю большие государства, – Эйб ничуть не смущался, – где мне никто не скажет: вали отсюда, пришлая свинья, твой дедушка тут не жил.

– Но это только в Америке. – всплеснула руками мадам Германн. – Вы же не даете договорить. У нас в России всегда давили национальные чувства других народов.

– Если эти чувства состоят в том, чтобы вышибать мозги соседям, то такие чувства надо давить. – заявил Шлиссенджер, – кованным сапогом, и он показал, как это делается.

– Просто странно слышать от вас такие речи. – пожала плечами Елена Александровна. – До революции вы были маленьким и ничего не помните.

– Да уж. – ядовито процедил Эйб. – Вы что же думаете, мы мирно уехали из буржуазной Латвии? В этой каше нас так раскидало, что я лично вполне самостоятельно и независимо от своей семьи пересекал границу с Китаем в 22 году. У меня было прострелено обе ноги и меня волок на себе один русский штабс-капитан, страшный антисемит. Он мне всю дорогу рассказывал, что «жидовские комиссары погубили Россию».

Настроение у всех было паршивое. Я мало что понял из разговора Шлиссенджера с Еленой Александровной, но чувствовал себя гадко, словно был причиной сегодняшней вселенской злобы Эйба. Маша склонялась над котлом, помешивая ложкой овсянку и бросая на нас удивленные взгляды.

После вполне сносного завтрака мы тронулись в путь. Компасы клинило все также, как и раньше. Поэтому мы шли на восход и к полудня совершенно выбились из сил, ведь число мулов и носильщиков резко сократилось. Часть поклажи была давно выброшена, но легче от этого не становилось.

К концу второго дневного перехода вдалеке на горизонте замаячила крепость. Она продолжалась вправо и влево насколько хватало глаз. Через три дня мы подошли к ней вплотную.