Горячка

– Ах ты растудыть-тудыть да в бога душу вашу военно-морскую мать, – выругался про себя Степаныч, так как его рот и ноздри были под завязку забиты пахучим навозом. – Кто ж так строит!?

Он встал на четвереньки и пятясь выбрался из кучи. Кругом было ни души. Дачники давно сидели по своим домам, уткнувшись в телевизор, так что его падение, которому могла бы позавидовать сама Римская империя, осталось никем незамеченным.

– Нехристи! – пробормотал Степаныч и пнул липким сапогом виновницу его нелепого крушения. – Это ж надо, такое удумать!.. Посерёд дороги колёса городить!.. Совсем стыд потеряли… Утоплю…

Кое-как отряхнувшись и ещё раз пнув покрышку, Степаныч угрюмо поплёлся обратно, поминутно сплёвывая горький вкус странствий… Путь его был долгим и извилистым, ибо помимо страшной усталости давила ему теперь на плечи тяжёлая дума. Овеваемый всеми ночными ветрами, старик брёл по опустевшим улицам и суровое чело его, с засохшими следами навоза, было склонено к самой земле. То было время страданий.

Ближе к полуночи, рок вновь вынес печального путника к дверям сторожки. В надежде получить крупицу утешения и добрую порцию водки, Степаныч толкнул было дверь, но та не поддалась. Всё ещё не веря, старик навалился на неё плечом, но, небывалое дело, засов с другой стороны был опрокинут…

Вне себя от гнева, Степаныч принял колошматить дверь кулаками, однако сторож, то ли уже мертвецки спал, то ли, уловив исходящий от ночного гостя недвусмысленный аромат, двери ему так и не открыл. От такой гадкой низости, старик даже не смог как следует выругаться, а только прошипел нечто неразборчивое и, метясь в дверь, смачно плюнул себе же на грудь…

То был финал достойный пера Эсхила! Потерянный и жалкий, Степаныч понуро добрёл до стоявшей неподалёку колонки, наугад умылся и присел на бог весть когда сваленные рядом брёвна, ставшие мягкими от гнили и покрывшего их сизого мха. Он хотел только немного передохнуть, но сам того не ведая, задремал, повалился на бок и укрывшись чёрной августовской ночью точно бархатным покрывалом, бесповоротно уснул.

Ему снились свинцовые воды Баренцева моря, колючий ветер, тяжёлая дрожь палубы под ногами и гул машин. Он кричал что-то радостное наперекор рвущемуся в лёгкие ветру, и жизнь колебалась в такт с упругими ударами волн о стальные борта. Сон был таким реальным, что, в конце концов, Степаныч начал мерзнуть. Тщетно пытался укутать он лицо в ворот несуществующего бушлата, – холод всё равно пробирал его до костей, так что под конец, его правая рука и нога потеряли всякую чувствительность.