Александра

[127]), 340 Когда с ужасным гребнем змей, земли родной Предатель, запалит тяжелый факел свой И выпустит на свет отродье мерзкое, Засов с утробы конской отодвинувши[128]. А той лисы с повадкою Сизифовой Сородич[129] свой зажжет сигнал губительный Тем, кто отплыл к теснинам близ Левкофрии, К двум островам Поркея детоядного[130]. Меня ж, утех супружества лишенную, Чье тело в терем каменный заточено, 350 Под крышею без потолка — тюрьма тюрьмой — И спрятано во мрак девичьей горницы, — Ведь прогнала я с ложа бога страстного[131], Форея-бога[132], Птоя, Ор водителя[133], Как будто бы до старости безбрачие Хранить стремясь, Палладе в подражание (Ей брак не люб, милы врата с добычею[134]), — Меня, голубку, силой к ложу коршуна Потащат, впившись челюстями хищными[135], И умолять я буду о спасении 360 Богиню — Деву, Чайку, Стад прибытчицу[136]; Она ж, на кровлю теремов из дерева Глаза подняв, на войско будет гневаться, Она, что пала с неба, с трона Зевсова, Бесценным даром деду моему, царю[137]. За ту одну обиду — тьмы детей своих Оплачет вся Эллада[138] у пустых гробниц, Не на утесах тех, где лягут кости их, Без пепла, что с кострища погребенья взят И в урны помещен, — велит обычай так; 370 Лишь имя горькое, пустые надписи, Горячими слезами их родителей, И чад, и жен стенаньями омытые. О ты, Офельт, и ты, Зарак, утесов страж, Вы, скалы близ Триханта, ты, Недон крутой, Вы, дирфоссийские и диакрийские Ложбины все, и ты, жилище Форкина![139] О сколько стонов вы тогда услышите — На берег трупы хлынут, щепы палубы! Какой прибоя рев — не превозмочь его: 380 Волна влечет назад водоворотами! Какая тьма тунцов[140], по швам разорванных, На сковородах-скалах! Их, сошед с небес, Перун вкусит, во мраке сокрушаемых, Когда бессонный враг, явивши навык свой, Им, с головами от вина тяжелыми[141], В густой ночи покажет путеводный свет! Того[142], как зимородка, что нырнул, волна В пролив потащит узкий[143], обнаженного, Меж двух утесов, как леща, вертя его; 390 На скалах Гир[144] сушиться будет он — но тут Опять хлебнет морской воды, отброшенный От берега копьем трехкоготным[145]: его Каратель грозный, что служил работником[146], Ударом приобщит китов движению — Кукушку ту, что празднословно хвастает. И хладный труп дельфина будет выброшен На землю, и лучом иссушен солнечным. Гнилую эту плоть морскими травами Сестра Несеи скроет в сострадании, 400 Кинефия, гиганта-Диска, сручница[147]. Его могила, трепеща, эгейский рёв Услышит рядом с перепелкой каменной[148]. В Аиде мелинейскую, кастнийскую Богиню[149] укорять в печали будет он: Она его заманит в петли похоти — Любви, да не любви: в ловушку горькую Эриний разрушительных запрёт его! И вся земля исполнится рыданием, Границы у которой — там Ареф, а тут 410 Крутой проход, что из Либетра к Дотию[150]. Придется долго, долго им оплакивать, — На ахеронтских даже берегах — мой брак[151]: Какая рать к морским в утробы чудищам, Размолота зубами многорядными, Пойдет! Другие ж — чужаки в земле чужой — Найдут могилы, далеко от родичей. Того Эйон бисалтский, у Стримона вод, Там, где живут апсинтии с бистонами, С эдонами, — укроет, никогда Тимфрест 420 Скалистый не увидит воспитатель-краб[152]; Он больше всех на свете ненавистен был Отцу, за то глаза ему пронзившему, Что ложе он делил с чужой голубкою[153]. В Керкафа долах будут похоронены Три чайки[154], недалёко от алентских струй: Молосса, Койта и Кипея лебедь[155], что Детенышей свиньи не сможет счесть, хоть сам В премудрый спор он вовлечет соперника, Пророчество о смоквах предложив ему, 430 Но, проигравши, встретит смертный жребий свой[156]; Другой — от Эрехтея поколение Четвертое[157], Эфона брат, как врал один[158]; А третий — сын того, кто твердым заступом Эктенов рушил башни деревянные[159], Но бог-Громовник, бог-Советчик, Мельник-бог