Александра

. И вот Мирина[98] стонет, стонут вместе с ней Морские берега, внимая конский храп, Когда, свершив прыжок свой пеласгический, Ногой проворной выбьет волк пылающий[99] Из дальнего песка и шум, и блеск ключа, Источники откроет, встарь закрытые. И вот сжигает землю всю Арес-плясун, 250 Ведя свою кровавую мелодию; Мой край передо мной опустошаемый Лежит; трепещут пашни, как колосьями, Блистающие копьями. И в уши мне С высоких башен горький вопль вонзается, Стремясь к эфирным пажитям безветренным: Плач женщин, одеянья разрывающих, — На них несчастье за несчастьем рушится. Но будет зло одно, из зол сильнейшее, Что разорвет тебя, о сердце бедное[100]: 260 Орел-воитель, черный и стремительный, Сверкая взором, роя землю крыльями, Из уст, кружа по колеям извилистым, Вопль издающий, что бросает в холод всех, — Возлюбленного брата твоего схватив, На воздух поднявши, питомца Птоева[101], Когтями, клювом тело будет рвать, сквернить Убийством землю, водоемы здешние, На колеснице им ровняя борозду. Возьмет потом он выкуп за тельца того — 270 Сверкающий металл пактольский[102], взвешенный Точнейшими весами; но со временем Отдаст такой же выкуп, за себя уже[103], И в урну Вакхову сойдет[104], оплаканный От нимф, которым мил Бефир сверкающий И башня Либетрийская над Пимплией[105], — Торговец трупами; страшась заранее Судьбы своей, наденет женский пеплос он, Коснется челнока у стана ткацкого[106], Последним выпрыгнет на берег вражеский, — 280 От братнего[107] копья он и во сне дрожит! О божество, какой уничтожаешь столп, Отняв опору у несчастной родины! Однако ж не без кары, не без горьких слез И скорби рать разбойная дорийская, Глумясь, смеется над судьбой сраженного: Нет, к кораблям своим последний бег свершив, Спасая жизнь, объята будет пламенем[108], Взмолится к Зевсу, беглецов спасителю[109], Чтоб горьких Кер отвел он от разгромленных. 290 Тогда уже ничто — ни ров, ни лагеря Оплот, ни колья, словно крылья вбитые, Ни стен зубцы, ни насыпь — не поможет им. Как пчелы, коих гонит дым порывистый И смешанный с огнем, они попрыгают, Ныряльщикам подобны, с верхней палубы На скамьи, на корму густыми толпами И кровью обагрят чужой страны песок. Героев многих, что добычу эллинам Несут на копьях и гордятся предками, 300 О Гектор, растерзает сила рук твоих, Убийством брызгая, стремясь к сражениям. Но я страданья понесу не меньшие, Всю жизнь пропла́чу по твоей могиле я: Несчастным, о, несчастным мне предстанет свет В день высшего из бедствий всех, которые Свершило время, круг вращая месячный[110]. Твое опла́чу отрочество млечное, О львенок, столь любезный всем сородичам: Свирепого дракона огненосною 310 Любовною стрелой ты поразишь своей, И ненадолго он совьется петлями; Ты, укротив его, а сам нетронутый, Лишишься головы на алтаре отца[111]. Ах, горе! Двух опла́чу соловьев-сестер[112] И с ними твой удел, щеница горькая[113]. Одну сестру земля, что порождает нас, Разверзнувшись, сокроет в щели-логове, Взирающую в страхе на окрестный стон[114], Где смерть свою нашла — в той роще дедовой[115] — 320 С детенышем прелюбодейка тайная: Он грудь еще не тронул материнскую, Она еще омыта не была, родив[116]. Тебя же жертвой к диким брачным празднествам Лев ненавистный поведет, Ифиды сын[117], Как будто подражая мрачной матери[118], Которой[119] горло взрежет, кровь сольет в сосуд Ужасный змей[120], палач телицы взвенчанной, И сокрушит мечом, принадлежавшим трем[121], Волкам ту жертву бросит Кандаоновым[122]. 330 Тебя ж на берегу, старуху-пленницу[123], Долонки, возмущенные проклятьями, Побьют камнями волей всенародною: Дождем тебя хитон оденет каменный, И ты навеки станешь Майрой[124] траурной. А тот[125] алтарь украсит Агамемнонов[126], Рассыпав по нему седые локоны (Бедняк, что куплен покрывалом сестринским И возвратился на руины родины, Во мрак забвенья спрятав имя прежнее