«Лимонка»

– Выходит, что так… Только вот в лес подаваться как ты, фулюганить, да людей грабить, я от этова не пойду, – Фомич сам не понял, как эти слова сорвались у него с языка. Нет, он не боялся ни Николая, ни его товарищей, но и на рожон лезть тоже не собирался, тем более, что по всему с ним собирались поступить как со всеми простыми пленниками – отпустить. Однако все получилось как-то само-собой. Почему он так неосторожно сорвался? На этот вопрос тут же ответил Николай. Правда, сначала он взглянул на своих – не услышал ли кто из них, что брякнул этот молочный возчик. Но дезертиры, напившись горячего молока, наевшись размоченных в нем сухарей… они, кто сидел, кто лежал в санях, а двое перебранивались: один хотел оставшееся молоко вылить – чего с ним возиться, а другой не давал:

– Пускай остается, скиснет, стялиха будет, она еще вкуснее свежего! Хоть молока вволю попьем, может больше и не придется…

Убедившись, что нелицеприятные высказывания Фомича никто кроме него не услышал, Николай затянулся махоркой и рассудительно заметил:

– Ты это с того на нас серчаешь, что ребята твои на войну пошли, а мы с нее сбежали, что их немцы убили, а мы с ними воевать не хотим? Только вот что, дядь Яш, – Николай вдруг назвал Фомича как называл в детстве, – учти, что не я сынов твоих на войну забирал. Потому ты должен винить в том, что с ними случилось не нас, и даже не немцев, их солдаты, они ведь тоже люди подневольные. Винить надо тех, кто их на убой послал, а сами в тылу остались. А наша вина в чем? В том, что не хотим, чтобы и нас как телков на скотобойне?…

Фомич ожидал чего угодно: матюков, удара, выхватывания пистолета из кобуры… но только не этого спокойного и даже чем-то обоснованного объяснения. Однако регулярные политбеседы, проводимые с колхозниками районным инструктором, раз в два месяца, а иногда и чаще, «подсказали», что надо отвечать и в этом случае. Фомич заговорил, чуть ли не как тот инструктор из района:

– Весь народ воюет, кровь проливает, в колхозе бабы не то что за мужиков, за лошадей работают, в плуги впрягаются, а вы тут…

И хоть последние слова тоже были сказаны негромко, без пафоса, Фомич как будто приободрился, расправил сутулые плечи, вздернул морщинистое с синеющим глазом лицо, ибо не сомневался в правоте своих слов. На этот раз, казалось, Николай готов был сорваться в ответ, он даже нервно затушил недокуренную цигарку, резко отвернулся… Со спины он был вылитый отец, такое же широкое трапециевидное туловище. Фомич помнил, как во время их молодости все его ровесники завидовали стати и силе Прокофия Мартьянова. Он всегда и везде был первый, и в играх и в единоборствах, и в драках. И самые красивые девчата заглядывались на него…