«Лимонка»

– А нам агитатор из району говорил, что немцы целые деревни сжигали, вместе с людями, всех баб, ребятишек, – хмуро возразил Фомич, тараща заплывший глаз.

– Враки, нам такое тоже политрук заливал, а у того хохла верные сведения были. Да еще и мой отец всегда говорил, там где немец руководит, там всегда порядок. Сам же знаешь, батя мой железную дорогу от Черустей до Мурома строил, еще при царе. Уж как он порядки на том строительстве хвалил. А почему? Потому что тем строительством немец руководил. Тем, кто хорошо работал он и платил хорошо, золотом платил. А батя, сам знаешь, один за троих работал, с его-то силой. Вот и заработал золото. А потом уж в НЭП в дело золото то пустил… еще больше разбогател. Но ведь все же то своим горбом!… А эти суки!… За что?… – впервые за весь разговор в глазах Николая застыли слезы.

– Ну, и чего ж не ушли… к немцу-то?

Фомич не захотел больше говорить об отце Николая. Да был тот работящим, но прижимистым и жестоким мужиком. В Глуховке его боялись. К батракам он относился хуже, чем к скотине, чуть что не по нему Прокофий Мартьянов пускал в ход свои пудовые кулаки, которыми запросто выбивал зубы и ломал ребра. Фомич тоже, случалось, нанимался к нему в работники и хоть его отец Николая никогда не бил – не за что было, но и он волей-неволей очень боялся его тяжелой руки. Потому, когда советская власть развернула травлю кулаков, именуя их кровососами… Так вот в Глуховке этому пропагандистскому эпитету более всех соответствовал Прокофий Мартьянов…

– Кто-то донес на нас. Мы с ним уж и харчей припасли, и одежу штатскую. Хотели где-нибудь спрятаться, ведь отступление было. Думали, в какой-нибудь избе брошенной в подпол схоронимся, и там немцев дождемся. Вот на тех харчах и погорели. Кто-то увидал, как мы сухари и тушенку прятали. Заарестовали нас обоих. Сначала полковой особист морды бил, потом в дивизию отправили, чтобы там судить. Ну, и понятное дело, к стенке бы поставили, кабы по дороге мы под бомбежку не попали. Нас в полуторке в кузове под тентом везли. Машина-то от взрыва в канаву кувыркнулась, я выскочил и деру дал. Что уж там с хохлом стало не знаю. Когда бежал стоны, крики слышал из под машины перевернутой, может он кричал, а может конвоиры или шофер…

Пока остальные члены банды, согрев на костре молоко, пили его, размочив в нем сухари ели, приглашая отведать этой «похлебки» командира… Николай не пошел пить горячее молоко, для него важнее оказалось выговориться, поделиться с Фомичем, человеком, знавшим его и его семью, поделиться тем, чем не мог поделиться ни с одним из своих нынешних попутчиков по жизни. Он рассказал, как собрал почти два десятка человек таких же как он, желавших сдаться в плен и повел их к линии фронта. Но опять не повезло, они попали под перекрестный огонь и с той, и с этой стороны. Половина там полегла, а оставшихся Николай снова увел в лес на советскую сторону. Тут уж пришла осень, начались холода. Большинство дезертиров, не имея зимнего обмундирования, порешили больше не рисковать, и податься не к фронту, а в другую сторону, в советский тыл и уже там дождаться, когда советская власть окончательно падет. При выборе места этого «дожидания» Николай предложил хорошо ему знакомые Мещерские леса и болота. К тому же их «отряд» находился не далеко от Мещеры – в октябре сорок первого года дезертиры оказались на территории Тульской области. Естественно командиром избрали Николая.