Cудьба [litres]

Через несколько дней меня выпустили. Если бы мое дело передали в военный суд, то, скорее всего, освобождение было бы невозможным. И тогда, наверное, все закончилось бы отменой результата экзамена или распоряжением о заведомом провале его третьей ступени. К счастью, так как я оставался лишь в статусе подследственного, то появилась возможность получить освобождение. В тот раз государственный экзамен по юриспруденции сдали всего два человека. Говорят, что одному из них хотели отменить результат и университет со своей стороны приложил максимум усилий для «спасения утопающего».

Как раз в то время проректором нашего университета был один из первых выпускников Военной академии профессор Ким Чон-гон – человек, чье имя вписано в историю как командира полка, первым вошедшего в Пхеньян во время Корейской войны. Говорят, когда он был командиром роты, выпускник второго выпуска и будущий президент Республики Корея Пак Чонхи находился в его подчинении и служил командиром взвода. Я слышал, что он внес значительный вклад в работу оперативного штаба* в условиях чрезвычайного военного положения. Возможно, меня освободили благодаря его помощи, а также благодаря его протекции я остался лишь в статусе свидетеля в Чрезвычайном следственном комитете, и расследование по обвинению в нарушении указа о введении чрезвычайного положения тоже замяли.

Лично для меня освобождение было чрезвычайно радостным событием. Однако, когда я сидел в камере предварительного заключения, новости о восстании в Кванчжу приводили меня в мрачное и подавленное расположение духа. Примерно со второго дня моего задержания следователи из информационного департамента каждый день передавали известия о ситуации в Кванчжу. Они показывали сводки газет и сообщали информацию, которую сами узнали по линии передачи сообщений. Сложно поверить, но они не оставляя камня на камне критиковали армию. Они были в бешенстве от зверских убийств гражданского населения со стороны военных. Они с гордостью рассказывали, что начальник полицейского управления в Кванчжу открыл оружейный склад и разрешил гражданским вынести оружие.

Однако, когда я вышел из тюрьмы, многие не знали о ситуации в Кванчжу, и мне казалось это странным. Дело было в том, что в течение всего этого времени СМИ не только не сообщали гражданам всю достоверную информацию, которую я знал от следователей информационного департамента, но даже искажали факты.

Был и еще один критический момент, который произошел до того, как я успешно сдал все ступени государственного экзамена по юриспруденции. Третья ступень экзамена проводилась в устной форме. В то время все, у кого не было проблем в разделе «персональные данные», успешно проходили собеседование. Однако за несколько дней до сдачи этого экзамена со мной связался сотрудник Агентства национальной безопасности и пригласил на «интервью».

Я согласился на это «интервью», приехав в указанный отель. В целом ко мне был один главный вопрос, содержание которого сводилось к следующему: «Вы до сих пор придерживаетесь тех же убеждений, что и во времена участия в демонстрациях?» Это была своеобразная идеологическая проверка. Я был в замешательстве и не знал, что ответить. В голову мне приходили совершенно разнообразные мысли. Но я был молод. В то время я лучше умер бы, чем наступил на свою гордость. Я сказал: «Да ладно, мне все равно! – и с апломбом добавил: – Тогда я думал, что мои убеждения верны, и сейчас ничего не изменилось». И потом вплоть до объявления результатов экзамена я сожалел, что ответил так.