Медовые дни

– У тебя нет другого выхода, – сказала Батэль Мошику. – Ты должен рассказать мэру о том, что здесь происходит.

– О том, чего здесь не происходит, – уточнил Бен-Цук и окинул взглядом пустую улицу.

Наим с Дайаной ушли туда, где мир не перегорожен стенами. Посетителей, как обычно, на горизонте не наблюдалось. Даже птицы на деревьях и те не щебетали, предпочитая слушать.

– Так вот почему ты при Наиме как воды в рот набрала? – спросил Бен-Цук.

– В том числе, – ответила Батэль (вообще-то она помалкивала еще и потому, что своим носом с горбинкой Наим напомнил ей мужа, и она испытала чувство вины; но признаваться в этом Мошику она не стала, чтобы его не огорчать). – Так больше не может продолжаться. Это грех по отношению к мэрии и грех по отношению к человеку, давшему деньги на микву.

«А также грех по отношению к нашим супругам, грех по отношению к Богу и грех по отношению к образу жизни, который мы выбрали», – подумал Мошик, но вслух сказал:

– Ты права. Я поговорю с Данино. – Он пообещал себе сделать это сразу по возвращении домой.

Но дома выяснилось, что старшему надо помочь с уроками по арифметике, а потом засорилась раковина. Он прочистил сифон и только собрался принять душ, как раздался телефонный звонок – какой-то незнакомец интересовался покупкой его машины, хотя Бен-Цук не давал никаких объявлений о ее продаже. Менуха окинула его подозрительным взглядом: когда это он решил продать машину? «Ничего я не продаю, – ответил он, удивленный ее подозрительностью, прежде за ней не замечавшейся. – Я понятия не имею, кто этот человек и зачем он позвонил». Он сказал чистую правду, но у него было ощущение, что он врет. Потом он уложил детей спать и сам задремал прямо на полу, возле кровати младшего, который соглашался закрыть глаза, только если папа был рядом. Спал Бен-Цук недолго, минут пятнадцать, не больше, но успел увидеть во сне Айелет. Она ела некошерный бублик, но каждый раз, когда откусывала от него по куску, бублик снова оказывался целым. Когда Бен-Цук проснулся, в доме стояла тишина. Он почувствовал, что проголодался. Обычно в подобных случаях он брал лаваш и доставал из холодильника хумус, но в последние недели, с тех пор как появилась Айелет, он, боясь растолстеть, начал себя ограничивать, поэтому сделал себе большую тарелку салата и заправил его обезжиренным йогуртом. Перекусив, посмотрел на часы – почти двенадцать. Бен-Цук знал, что Данино в это время еще не спит и смотрит в одиночестве детективы, которые берет в видеотеке, но решил, что для звонка поздновато. В спальне он разделся, лег рядом с Менухой, прислушался к ее тихому дыханию, осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал ее в лоб, напомнил себе: «Она мать моих детей» – и поклялся, что завтра же поговорит с Данино. Но назавтра Данино на весь день уехал по делам в Священный город, а там и неделя подошла к концу; между тем Бен-Цук по опыту знал, что накануне Шаббата приставать к Данино с щекотливыми вопросами не стоит. Миновало еще три дня, но Бен-Цук так и не исполнил данного себе и Айелет обещания и не сообщил Данино о том, что происходит в микве. Зато он успел еще раз навестить ее и даже рассказал историю своего бегства с военной базы («Я несся как сумасшедший, не разбирая дороги»). Когда он дошел до эпизода с синим склепом, который увидел, подняв голову с земли, на глазах у Батэль выступили слезы. Это всегда его удивляло: из них двоих плакала она, хотя была сильной, смелой и решительной. Он продолжил свой рассказ о том дне, не скрывая ничего – ни одной самой мелкой подробности, ни одной самой сокровенной мысли; ни с кем и никогда он не говорил с такой прямотой. Внезапно его пронзил страх. Он снова был влюблен в Айелет и ни за что на свете не хотел бы лишиться их невинных встреч, потому что только рядом с ней чувствовал свою принадлежность к человеческому сообществу. Только она знала, кто таится за всеми его многочисленными личинами, которые он привык менять, как меняют одежки.