На краю одиночества [litres]

Анна повернулась боком. И другим.

– Хороша, – согласился старик, сидевший тихонечко, так, что Анна и не заметила, как он появился. А заметив, вздрогнула, платье вон едва не выронила.

– Благодарю, – она проглотила ругательство. А старик усмехнулся хитро-хитро, сделавшись вдруг похожим на того сказочного дедка, который караулит детей на перекрестье троп, чтобы испытать их. А уж потом, по испытании, и награду выдать.

– Муженек-то твой паразитов своих гоняет. Взялся за гуж, пусть теперича не стонет…

Глеб ушел рано утром.

Дождался, когда Анна проснется, и ушел. И выглядел он одновременно растерянным, смущенным и счастливым, что было вовсе уж необъяснимо.

– Но он нам без надобности. – Старик поскреб Аргуса за ухом. – Нам бы так, побеседовать… втихую… и не хмурься, не хмурься… охрану твою я пока трогать не буду, а то ж спугнем ненароком. Вот скажи, девонька, как думаешь, заслужила она проклятие?

– Кто?

– Мать твоя.

– Не знаю, – Анна отвернулась, и ее отражение в зеркале тоже отвернулось, покраснело густо. Анна прижала ладонь к щеке, так и есть, кровь прилила. Но до чего вопрос неудобен.

– А кто ж знает?

– Не я. – Анна вернула платье на вешалку. Надо будет достать, чтобы проветрилось, а то пусть и зачарована гардеробная от пыли, пусть разложены подушечки с ароматными солями лаванды, но все равно чувствуется некоторая затхлость.

К балам готовятся загодя.

Журналы выписывают, к модисткам ездят, образы создают, а не так чтобы в шкафу покопавшись. Но времени на модистку не осталось совсем. Еще и за гарнитуром съездить придется, ибо подобные вещи Анна все ж предпочитала дома не хранить.

– Не ты… Видишь ли, деточка, решение, конечно, непростое… Повесь, повесь – хороша будешь. До того хороша, что… вовремя вы, милая, поженились. И верно, потому как эту связь ни одним высочайшим повелением не разорвать.

Он поднялся.

Анна же почувствовала, что вот-вот жизнь ее, и без того не больно спокойная в последнее время, в очередной раз переменится.

– Идем, я тебе чаечку сделал. Чаечек после ночи-то такой самое оно… и булочки. Пустовато у тебя на кухне. Оно-то верно, чужаков в дом пускать не след, но и сама кухарничать замаешься. Мы, некроманты, твари дюже прожорливые…

Он шел, постукивая тростью, а Анна поймала себя на мысли, что не знает, где ее собственная трость, что проклятие, так долго бывшее частью Анны, вдруг затаилось.

Нет, не исчезло, но боль ушла. Совсем ушла. И хромота.

И… может, стоит присмотреть туфли из тех, которые на каблуке? И куплены были больше для порядка, чем из надежды, что Анна когда-нибудь их наденет? Или не рисковать? Хороша она будет на балу, если вдруг с каблуков сверзится.

Стол и вправду накрыли. На террасе.

И снова скатерть парадная с серебряным шитьем, костяной фарфор, который гляделся на редкость гармонично, легкий завтрак…

– Решил, что не откажешься. – Аполлон Евстахиевич придержал стул, помогая Анне присесть. – Муженек-то твой вроде и взрослый, а о такой малости, как еда, думать непривычен. Ему бы о чем великом, судьбоносном. Ничего, еще с полсотни лет проживет и поймет, что нет ничего более великого и судьбоносного, нежели правильный завтрак. Пусть и поздний. А ты кушай, милая, кушая, вон вся повыцвела… заругают меня.