Логово смысла и вымысла. Переписка через океан

Георгий Павлович Конради:

Я встретился с Париным в Медгизе, куда я пришел в связи с изданием учебника, который мы написали вместе с Быковым. Я поднимаюсь по лестнице и вдруг слышу:

— Георгий Павлович! Не узнаете?

В первую минуту я действительно не узнал его, настолько он изменился.

Теперь я мог хоть частично отблагодарить Василия Васильевича за ту помощь, какую он оказал мне во время войны.

Я был одним из редакторов реферативного журнала ВНИИТИ[125] и отвел его в редакцию, где он и работал первое время после «возвращения к жизни», как он это называл.

Я побывал у Василия Васильевича дома. У них была на шестерых одна комнатка, разгороженная шкафами. Еду готовили на электроплитке.

Вскоре Александр Леонидович Мясников[126] предложил мне заведование физиологической лабораторией в его институте терапии, но моя работа меня устраивала, и я предложил это место Парину. Он отказался, сказав, что, по‐видимому, поступит в институт гигиены труда. Однако через три дня он позвонил мне и спросил, действительно ли я готов уступить ему место у Мясникова. Я подтвердил это, тем более что в случае конкурса прошел бы он, а не я.

Война застала ленинградского физиолога Г. П. Конради (1905–1982) в Сухими. Вернуться домой он не мог, и вскоре очутился на маленькой железнодорожной станции на Урале — без крыши над головой, без работы и средств к существованию. Написал письмо Парину, хотя лично с ним не был знаком, и вскоре получил от него правительственную телеграмму о направлении в Саратовский мединститут для научно‐преподавательской работы и завершения диссертации. Когда диссертация была готова, Парин, несмотря на невероятную занятость, согласился быть оппонентом, а после успешной защиты, помог ему получить назначение заведующим кафедрой во Фрунзе.

Анна Михайловна Григорьева:

В 1954 г., зимой, я сидела на скамейке во дворе института терапии с одним больным, которого пришла навестить. Вдруг слышу знакомый голос:

— Анна Михайловна! Вы меня не узнаете?..

Это был Василий Васильевич. Я тотчас бросилась к нему. Внешне он изменился до неузнаваемости. Это был поседевший и облысевший, очень уставший и состарившийся человек. Он как раз шел к Мясникову договариваться о работе в его институте.

Лев Лазаревич Шик:

После возвращения он был болен, врачи не разрешали много ходить, купаться. Помню, мы вместе были на даче. Хороший летний день, я, Василий Васильевич и его сын лежим на берегу речки. Мы с сыном Василия Васильевича идем купаться, сам он остается на берегу. Вдруг слышу всплеск, будто ктото прыгнул в воду, и уже Василий Васильевич плывет к нам саженками.

— Тебе же запретили купаться! — говорю я.

— А ну их!..

Потом лежим на песке, загораем. Василий Васильевич говорит:

— Вот не думал, что буду лежать так, вот не думал, что буду купаться в реке…

И так он говорил о многом — о лесе, охоте, грибах.

О подробностях тюремной жизни я расспрашивать не решался, а сам он никогда об этом не заговаривал, хотя чувствовалось, что он помнит об этом всегда.