Прожектеры: политика школьных реформ в России в первой половине XVIII века [litres с оптимизированной обложкой]

То обстоятельство, что предложения Сент-Илера оказались просто переводом французского ордонанса, также следует рассматривать в контексте привычных для того времени практик. Использование для составления российских регуляций и законодательных актов иностранных источников, включая и дословные заимствования из них, было делом совершенно обычным. Матвееву, хорошо знакомому с французским государственным устройством, было легко, конечно, обвинять барона в плагиате: как он подчеркивал, сочиненные Сент-Илером регламенты академии «искони во Франции учинены и напечатаны, и кто любопытным быть хочет, я чаю, что не з большим за гривну купя там и сюды перевезши, переписать своею рукою может и всякому подовать их свободно»407. Однако в феврале 1716 года и сам Матвеев предлагал Апраксину «для правильного порядку той же академии, если изволит Его величество последовать французской или датской академии, весьма надобно весь устав из них из которой-нибудь взять например». В ответ на это предложение Апраксин велел Матвееву «трудиться о том, чтобы в пример академии их устав весь сыскать, и перевесть на российский язык»408. Иными словами, те методы работы с иностранными источниками, которыми пользовался Сент-Илер, были совершенно нормальными и привычными и для сотрудников Петра – в том числе, и для самого Матвеева.

К концу 1716 года Матвеев неустанно жалуется на «неискуство и непорядок директора Сентилера, мнимаго барона без всякой дипломы», на «прямое неведение его и неспособность»409. Однако когда дело доходит до увольнения барона, эти претензии не всплывают в официальной переписке. Рекомендуя Петру избавиться от француза, Апраксин ссылается на тот ущерб, который наносит академии конфликт между Матвеевым и Сент-Илером, а не на какие-то промахи последнего. Не воспроизводит Апраксин и обвинения в невежестве, выдвигавшиеся Матвеевым в адрес барона, а сам Сент-Илер, как мы видели, вовсе не был объявлен мошенником и с позором изгнан из страны. Дело, как кажется, в том, что граница между интриганством и профессионализмом, прожектерством и «серьезной» государственной деятельностью была в ту эпоху весьма нечеткой – а вернее, границу эту мы зачастую конструируем ретроспективно, наклеивая тем или иным деятелям ярлыки в зависимости от наших собственных симпатий. Вполне возможно, что если бы не его ссора с Матвеевым, Сент-Илер вошел бы в историю как один из ценных экспертов, так удачно приглашенных Петром I на русскую службу, а биография француза красовалась бы в книгах по истории русского флота рядом с биографиями Крюйса, Фархварсона или его соотечественника Никиты Петровича Вильбуа. В конце концов, именно в его предложениях впервые в России было сформулировано современное, «дисциплинарное» видение школы, предполагавшее формализованные процедуры оценивания, регулирование распорядка дня, поведения учеников и даже обязанностей учителей. Предложенная Сент-Илером модель училища оказывается ярким образчиком того самого «регулярства», которое Петр вроде бы стремился построить в России. И действительно, составленные бароном «Правила» 11 мая 1716 года декларировали намерение установить в академии «la police et discipline» – фраза, которая прямо отсылает нас к идеалу «etait bien policeé», «благоустроенного полицейского государства».