Веселие Руси. XX век. Градус новейшей российской истории. От «пьяного бюджета» до «сухого закона»

Хоронить «зеленого змия» оказалось делом преждевременным[273]. Он и не собирался издыхать. Ему была уготована более длительная, чем предполагали многие, жизнь. Рассудительный и знающий суть проблемы профессор медицины И.Н. Введенский предостерегал от опрометчивых и поспешных оценок: «Алкоголь играл слишком большую роль в нашей жизни, чтобы внезапный переход к трезвости прошел легко и болезненно. С исчезновением водки образовалась в бытовом укладе народа пустота, которую жизнь стремится так или иначе заполнить, и это приспособление к новым условиям принимает формы болезненные и опасные»[274].

Быть может, образовавшуюся пустоту заполняли радикальные идеи, в первую очередь, о свержении той власти, которая вводила ограничения на продажу спиртных напитков. И, быть может, этим же объясняется столь резкий взлет популярности левых партий: большевиков, социалистов-революционеров – тех, кто не побрезговал бы сыграть на низменных чувствах толпы.

Попытка усидеть на двух стульях всегда подводила российские власти. Так и в годы Первой мировой войны: одной рукой запрещали, другой – создавали новые лазейки. В ряде мест власти, стремясь избежать выплеска недовольства и погромов, разрешали открывать винные лавки во время отправки мобилизованных[275]. Результат: летом 1914 года отмечено более сорока погромов во время мобилизационных действий. Одна треть из числа задержанных объясняла свои действия «нехваткой» спиртного, остальные две трети – тем, что хотели бы «разобраться» с германцами сначала у себя на родине, а уж потом ехать на фронт, где и «продолжить начатое дело». Но все задержанные были в нетрезвом состоянии и после протрезвления даже толком не могли вспомнить о ходе событий – погрома или драки.

В «бой» шли все, каждый принимал, как правило, дармовую чарку – для храбрости и повышения агрессивности. Масштабные беспорядки вспыхнули в далеком от столичных центров и линии фронта Барнауле, где многотысячная толпа взяла штурмом винный склад, а затем целый день громила город. На подавление беспорядков были брошены воинские подразделения, в результате погибло 112 человек[276].

Громили всех, чья фамилия вызывала сомнения в «русском» происхождении. Хозяевам же винных заведений доставалось вне зависимости от национальной принадлежности, бить или не бить решали в зависимости от того, дает ли владелец винной лавки спиртное взаймы (деньги уже были пропиты) или нет.

И большое количество жертв среди мирного населения объясняется пьяным «угаром», алкогольным «бесстрашием»: вконец опьяневшие русские мастеровые и крестьяне лезли грудью на солдатские штыки. Их, пьяных, били нагайками и прикладами, топтали конями и поливали – порой на морозе – из пожарных шлангов, но все было тщетно: трезвела толпа очень медленно, а похмельный синдром как внутренняя побудительная сила оказывался сильнее, чем страх перед нагайками. 1915 год ознаменовался пьяными погромами в Москве, связанными с разгромами немецких фирм: «Имущество разбиваемых магазинов и контор уничтожалось без расхищения, но к вечеру и настроение толпы и состав ее значительно изменились, начался грабеж, в котором немалое участие приняли женщины и подростки; во многих случаях ограбленные помещения поджигались». Разгром «водочной фабрики Шустера и винных погребов еще более озверил толпу, которая начала уже врываться в частные квартиры, разыскивая немцев и уничтожая их имущество. Поджоги, грабежи, буйства продолжались всю ночь с 28 на 29 мая, и только утром этого дня был прекращен совместными усилиями полиции и войск, с применением оружия, так как в некоторых местах толпа проявила попытки строить баррикады»[277].