О-О

Менаш молча кивал соснам, раскачивающимся в такт движениям ее жадного и желанного живота: правда, конечно, правда. Теперь правдой казалось все, что она говорила, все, что произносил этот низкий хрипловатый голос со следами странного акцента, благоприобретенного, как она сказала, от взрастившей ее триполитанской бабушки.

Когда они поднялись с теплой хвойной земли, был уже вечер, и Менаш впервые вспомнил, что не вредно было бы позвонить маме.

– Подожди, не включай телефон, – остановила его Ясмин. – Мы ведь договорились: сегодня ты мой. Неужели ты не можешь подарить мне такой малости? После всего?

Он устыдился своей бестактности. В автобусе она отчужденно смотрела в окно, а он виновато держал ее за руку, истолковывая внезапную холодность как следствие допущенной им ошибки. Вышли у Французской горки.

– Сюда, – показала Ясмин.

Менаш не понял, куда именно, но послушно двинулся за ней вдоль ряда машин, приткнувшихся у края дороги. Ясмин, не оглядываясь, шла впереди. Вдруг она наклонилась и распахнула перед ним дверцу машины – от неожиданности Менаш почти наткнулся на нее.

– Садись!

Он снова подчинился, влез на заднее сиденье, где почему-то уже сидел кто-то, и обернулся, чтобы протянуть ей руку, помочь. Но вместо Ясмин в машину уже лез бородатый парень – плечистый, жилистый, воняющий потом.

– Что? Почему? – только и смог выговорить Менаш.

– Сиди тихо! – скомандовала Ясмин, усаживаясь на переднее сиденье рядом с водителем.

Машина плавно отъехала от тротуара.

– Ясмин… Ясмин… – тихо позвал он, уже начиная понимать, что происходит что-то очень, очень плохое.

Она резко выговорила что-то по-арабски, и сразу начался ужас, душный мучительный ужас, какого он не знал никогда в своей короткой, наполненной радостью жизни единственного сына, любимого мальчика, родительской отрады. Парализованный страхом, он почти не сопротивлялся. Он не ощущал свое тело своим – с его телом просто не могло происходить подобного кошмара. В мире не существовало причины, по которой его могли так хватать, сдавливать, бить, сжимать вонючими руками лицо, совать тряпку в силой разжатый рот. Потом на голове оказался мешок, он почувствовал, что задыхается, и какое-то время мог думать только об этом – о воздухе и о мертвой темноте, наползающей на тускнеющее сознание. Его затолкали на пол машины, под ноги, он не мог пошевелиться, он мог только попытаться дышать, и он пытался, не зная, что душит его больше – кляп или ужас.

Машину трясло на ухабах, она останавливалась и снова продолжала движение. Это длилось долго, и ужас, устав, отступил, так что Менаш мог подумать о чем-то другом, кроме дыхания. Он сразу подумал о родителях, о том, как они расстроятся, узнав, какие муки он перенес, и решил, что не станет рассказывать им подробности – просто скажет, что его связали, и все. От этой мысли почему-то стало легче, и он вспомнил отцовские слова о виртуальных и реальных людях, о том, что они разные, другие. Вот и реальная Ясмин оказалась другой, совсем другой…