Михаил Катков. Молодые годы

Отмечая заслуги русских государей, Катков пишет: «С Иоанна III на Руси начался рассвет. Тут уж не нужно так пристально всматриваться в явления, чтобы открыть в них смысл и движение: мрак рассеялся, и прогресс развития явственно обнаружился. Нужно ли говорить о том, какое великое значение имеет в русской истории Иоанн Грозный; как необходима была в ней власть этого истребителя всего, что еще оставалось от предшествовавшего периода, — этого царя-исполина, так мощно скрепившего своими руками только что сочленившийся организм и в лице бояр нещадно поражавшего отживших свое время удельных владельцев? Нужно ли говорить о том, как благотворна была для юного организма последняя страшная буря, разразившаяся над целою Россиею, буря самозванства, довершившая своим потрясением организацию частей, пробудив в народе такое энергичное чувство единокровности? <…>. Когда тело было готово и достойно было принять в себя душу, провидение воззвало Петра, — и он вдунул в лицо мертвому дух всемирной жизни и распахнул врата Европы, и свежий воздух проник исполина; могучие силы заиграли в нем, и он поднялся в громадном величии.»[250]

Придавая огромное значение государственной работе русских царей, Катков обращается к творчеству самого народа, к его одухотворенным формам, к поэзии и песням. «Мы многое теперь пояснили для себя: мы открыли смысл жизни русской, мы приобрели теперь такт для всех проявлений русского духа, мы нашли для них критериум. Мы теперь смело можем приступить к изучению характера и свойств русского духа. Где ж, как не в светлой и прозрачной его форме, в той форме, в которой он предстанет нам лицом к лицу, где ж, как не в поэзии, будем мы изучать его?»[251] — задает вопрос Катков в своей статье.

Но при этом он отмечает отрицательные стороны русского разгула: «одностороннее и неповершившее себя и потому ложное и недостойное отречение от своей личности или, лучше сказать, отречение от человеческой личности и унижение до безличности животного. Его грех смешивать с великодушным ощущением полноты сил, замечаемым в русском разгуле: первое есть рабство духа, второе — прелюдия любви и высшей духовной свободы»[252].

Человеческая личность по-прежнему представляла для него особый интерес. И в философском, и в художественном плане. Интерес не абстрактного, общего свойства, а имеющий конкретные причины восхищения и примеры в его близком окружении, столь богатом типами русских людей с их удивительными характерами, замечательными и невероятными способностями и прорывами в неведомое, с их устремленностью к свету и безднами омутов и страстей, подрывающих жизненные и душевные силы самого незаурядного таланта.

Знакомство с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым (1814–1841), тайна его гения и судьбы глубоко затронули Каткова. Вероятнее всего, летом 1839 года состоялась их первая встреча. В. И. Кулешов приводит письмо М. Н. Каткова А. А. Краевскому (7 июля 1839 года), в котором Катков просит: «Засвидетельствуйте мое уважение Плетнёву и Лермонтову. Постарайтесь познакомить с последним Бакунина: это было бы, как я уверен, приятно для обоих»[253]. Судя по всему, личное знакомство самого Каткова с Лермонтовым уже произошло, а удалось ли познакомиться Бакунину с Лермонтовым — осталось неизвестным.