В полдень, на Белых прудах

— Ты уже говорил об этом. Не могу я сейчас тебя отпустить, понимаешь, Прокоп Протасиевич, не мо-гу!

— Когда же отпустите? Когда мухи слетятся белые? Так мне тогда и не надо будет.

— Что, к этому времени уже отдохнешь, что ли? — сознательно поддевает его Каширин и, не дожидаясь ответа, любопытствует: — Ты сознайся, Прокоп Протасиевич, где столько пленки на свои теплицы достал, а? Поделись богатым опытом, колхозу тоже пленка позарез нужна, но вот Матекин, заместитель мой, нигде раздобыть не может, говорит, не получается. Как же, Прокоп Протасиевич, у тебя легко вышло, а? Вон какие богатейшие теплицы — полгорода, наверное, и весь район в придачу снабжаешь овощами.

Прокша Оглоблин молчит. Видимо, не знает, что делать, как быть. Каширин вечно его под ребро подцепит — хоть ала кричи. Вот ему, Прокше, и Юрьев день. Не станет же он рассказывать, думает Прокша, что был грех, схимичил — через свояка в городе достал, а тот в свою очередь схимичил, ну и так далее, не станет же объяснять того — и кому, самому Каширину.

— Вот что, — принимает решение Каширин. — Давай, наверное, так договоримся: я дам тебе отпуск, но только после того, как ты поможешь нам пленку достать, идет? Так и быть, возьму на себя грех и подпишу твое заявление на отпуск, идет?

Прокша Оглоблин поднимает руки:

— Вы меня, Афанасий Львович, простите, но это нечестно!

— Отчего?

— Нельзя передо мной вам такие условия ставить.

— Отчего?

— У меня теплички, раз-два шагнул — и конец им, а в колхозе какие?

— Между прочим, у нас тоже теплички маленькие. Это вон в совхозе, в Заречном, там да, там настоящие теплицы!

— Все равно, Афанасий Львович, нечестно!

— Нет, Прокоп Протасиевич, не спеши с выводом, подумай, подумай на досуге. Значит, ты колхозу помогаешь достать пленку, а я подписываю на отпуск заявление — и езжай себе по путевке, обретай новое здоровье для новых теплиц!

Прокша Оглоблин мнется, видимо, и соблазн берет, и одновременно понимает — рисковое дело, может и попасть куда не следует, в какую-нибудь ловушку.

— Не-а, — пораздумав, машет головой. — Не выйдет, Афанасий Львович.

— Отчего же?

— Хотите правду?

— Давай правду, Прокоп Протасиевич, не откажусь. Я правду люблю.

— Я — тоже, особенно газету, — Прокша хихикает.

— Ну-ну, — поторапливает его Каширин.

— Пленки эти я в городе у свата брал, а сват еще где-то там, не знаю, только, где именно.

— Ну где? В магазине же, наверное, так?

Прокша обнажает свои желтые зубы:

— Ге-ге! Не-е, Афанасий Львович, в том-то и дело, что не в магазине на руках у кого-то.

— Значит, ворованные, да? — подсказывает Прокше Каширин.

— Вот чего не знаю, того не знаю, я триста рэ кинул на кон — пленки мои. А ворованные они или нет, дело не мое!

— Во, во! — подчеркивает Каширин, подведя собеседника к главному. — Вот тут ты весь и обнажился, Прокоп Протасиевич, вывернул свое истинное нутро! Значит, так, Прокоп Протасиевич, никакого отпуска; жена дома, жена пусть и занимается овощами — выращивает, торгует ими на базаре, словом, что хочет, то и делает.