Горячка

Старик схватил топор и затряс им в воздухе. Существо задрожало от страха.

– Хорошо, хорошо, – затараторило оно. – Только не убивай меня! Только не убивай!

– Выплёвывай, а там видно будет! – сурово отрезал Степаныч. – Только, ты, гад этакий, аккуратно их выплёвывай, по одной, чтоб не повредить! За каждую пчёлку мне ответишь, пакостник ты мелкий, за каждую!

Старик опустил неопознанное существо головой в улей, и рявкнул:

– Ну, чего застыл? Сказано было – выплёвывай живо!

Для пущей убедительности, дед звучно шлёпнул плоской стороной лезвия по тому месту, где, по его предположению, у грабителя находилась задница.

«Бочонок» хрюкнул, ойкнул, обречённо вздохнул и, давясь и икая, начал одну за другой выплёвывать обратно всех проглоченных пчёл. Пчёлы были с головы до ног перепачканы мёдом и чем-то чёрным, похожим на солярку, но в массе своей были живы и, судя по всему, должны были скоро оправиться.

– Так тебя и раз так… – сказал дед спустя четверть часа, убедившись, что в животе странного существа никто больше не гудит. – А теперь, идём как в дом.... Посмотрим на свете, что ты за фрукт такой!

– Отпустил бы ты меня лучше, – ужом заизвивался незнакомец. – Я больше не буду!

– Ты мне ещё за это ответишь! – прикрикнул на него старик, указывая на сомкнутый капкан на своей ноге. – И за пальцы!.. Идём по-хорошему, а то ещё раз приложу!..

«Бочонок» обречённо повис в руке деда и тот, прихрамывая, двинулся к дому.

Когда Степаныч зажёг на веранде свет и его близорукие глаза перестали слезиться, то увидел, что поймал он никого иного как… чёрта. Чёрт был старым и походил на грустную, старую, пузатую макаку, какую старик видел однажды в зоопарке. Мышиного цвета шерсть чёрта была плешивой и грязной, брюхо почти голым, ноги кривыми, рога маленькими и неряшливыми, а под левым глазом красовался огромный «фонарь», при виде которого старику на душе потеплело.

– Помнят руки…

Чёрт смотрел на Степаныча с нескрываемым ужасом. Его уцелевший глаз выражал страх и покорность, и весь он вздрагивал от каждого резкого движением деда, ожидая новых ударов, но закончившему беглый осмотр своей «дичи» старику было не до него. Крепко скрутив чёрта бельевой верёвкой и бросив его под стол, Степаныч с помощью топора и лома снял капкан, стянул сапог, закатал штанину и начал промывать рану единственной имеющейся в хозяйстве медицинской жидкостью – крепчайшим самогоном, настоенным на майском смородиновом листу. Он так же немного плеснул на укушенные пальцы, после чего, приняв двести грамм обеззараживающего снадобья внутрь, неуклюже перебинтовал ногу серым кухонным полотенцем и полез на чердак, спать.

– Утром решу, что с тобой делать, – сказал он чёрту, затыкая ему рот сапогом. – И смотри тут, не бузи, а то враз угомоню… Ишь, черти, повадились… Ну дела, ну дела…

Проспал Степаныч допоздна, а проснувшись, никак не мог понять, радоваться ему или нет, и только после долгих размышления нахмурился.