Українське письменство

Дорогая Тамара Григорьевна,

Получили ли Вы мое письмо, посланное Вам вскоре после возвращения моего в Москву?

Я там просил Вас взять у кассира мои облигации (записка к кассиру была приложена) и, буде найдется у Вас время, переговорите с Пархоменко о возвращении Сонечке денег за недоставленные мне дрова (письмо Пархоменко было приложено).

Отсутствие сведений от Вас и вообще большой перерыв в переписке очень меня тревожит, тем более, что положение мое в Москве стало чрезвычайно тягостным и неприятным — затягиваются вопросы жилищные, есть неясности по денежной части, затруднения бытового характера. Не хочу писать подробно, чтобы не расстраиваться, т. к. нервы мои то напряжены, то в сильнейшей депрессии. Подавленные настроения бывают главным образом по утрам и достигают такой высоты или, вернее, таких низов, что прямо хоть вешайся. По вечерам часто настроения подымаются, и только-только выпью я чаю, мало-мальски не слабого, я уже не сплю, либо с ночи, либо утром часов с 5–6.

А тут подошли еще трудные дни (двадцатые числа), тяжелые по октябрьским и ноябрьским воспоминаниям, и я (не будь двух-трех хороших людей, принимающих во мне участие по человеколюбию) не раз побывал бы «на дне отчаяния».

Вот поэтому так горько мне не иметь от Вас никаких вестей, никаких справок и писем.

Я написал Соне — не знает ли она, что с Вами, но Соня не отвечает мне: вообще она пишет о том, что попадает в поле ее зрения, не отыскивая материала, не подготовляя вопросов исподволь, — видимо, нервная ее система не выносит сложных припоминаний — что и когда надо сделать.

Отсюда просьба к Вам, больше даже, чем просьба, мольба слезная не оставлять меня своим вниманием и письмами.

Пишите, дорогая, — иначе, ей-ей, пропаду я здесь.