Палаццо Волкофф. Мемуары художника

Москва: Елизавета Феодоровна

Каждый раз, когда я проезжал через Москву, внешний вид дворца, где жил Великий князь Сергей Александрович (тогдашний генерал-губернатор), раздражал меня как европейца. Я не мог сопоставить состояние, в котором находился балкон дворца, с характером очаровательной Великой княгини Елизаветы. На фасаде большого дома совершенно простой архитектуры, выкрашенного в желтый цвет, единственной курьезной деталью был балкон на первом этаже. Он был позолочен, и каждая балясина была составлена из нескольких кусков металла, один поверх другого, и скрученных на тех же железных подставках, более или менее в ренессансном стиле; но все они были не к месту, один повернут налево, другой направо, и во многих местах железные прутья были вовсе лишены украшений. Этот курьезный балкон имел такой разрушенный вид, как будто произошла бомбардировка или землетрясение. Он оставался в таком состоянии три года, потому что каждый раз, когда я проезжал через Москву, я это замечал.

Положение вещей в особняке Великого князя, дяди императора, казалось мне эмблемой России. Оно выявляло небрежность и инертность. Невозможно поверить, чтобы Великий князь и военные и сановники, которые были рядом с ним, не замечали, что делалось в остальном мире. Но они говорили: «Ничего!»[218] («Меня это не касается»). Такое небрежное отношение существовало у всех. А слуги, которые подметали балкон, разве они не видели, что все балясины были кривы? Конечно, они замечали, но вместо того, чтобы что-то сделать, предпочитали лениво повторять «Ничего…».

Все это было ясно для меня, но я не мог понять безразличие Великой княгини Елизаветы к таким вещам. Ведь в ее венах текла английская кровь, а в душе она была художником. Как она могла, видя в каком состоянии находится их балкон, не противиться этому?

Однажды я понял, в чем кроется причина. Случилось это во время войны с Японией. В Кремлевском дворце весь московский Красный Крест объединился под председательством Великой княгини ради сбора необходимых для раненых вещей.

Мария Николаевна Ермолова[219] попросила меня пойти ознакомиться с замечательной работой Красного Креста, и, поскольку я не хотел мешать Великой княгине, она заверила меня, что та никогда не приходила раньше одиннадцати часов. Я пошел в Кремль к десяти, и, пройдя по комнатам и поговорив с несколькими знакомыми людьми, уже уходил, когда увидел вдалеке Великую княгиню. Чтобы меня не заметили, я быстро перешел в другой конец огромного зала.

Вдруг в сопровождении первой фрейлины, Екатерины Петровны Ермоловой[220], она подошла ко мне. Я больше не мог избегать встречи, и меня представили Великой княгине. «Взгляните! — сказала Екатерина Петровна, показывая мне рисунок. — Ее Императорское Высочество нарисовала модель униформы для сестер милосердия. Это благодаря ей мы обрели такую практичную одежду; мы в точности скопировали эту модель».

Рисунок был создан профессиональной рукой и я выразил свое искреннее восхищение Великой княгине, но в то же время я сказал мадмуазель Ермоловой, что платья совсем не походили на модель.

«Что Вы имеете в виду?» — спросила она.

«Взгляните, — сказал я. — Форма отличается. Место для кармана находится не там, где это показано на рисунке. Здесь у вас складки, а на рисунке их нет».

Эта дама, как и другие, удивленные моими замечаниями, запротестовали, но Великая княгиня промолчала.

Никогда не забуду взгляда, которым она меня одарила — доброго, спокойного и проникновенного. Я понял, что она полностью разделяла мое мнение, но не хотела противоречить другим.

Я повторил, что ее рисунок был великолепен и попросил разрешения оставить его себе на память.

«Нет, нет! Он не достаточно хорошо выполнен — я нарисую для Вас лучше».

Я не увидел ее больше — этой прекрасной женщины; на следующий день мне надо было покинуть Москву, но возвращаясь назад в отель, я написал мадмуазель Ермоловой (тете или племяннице — уже не припомню их родство) и объяснил ей феномен балкона…