Кастелау [litres][Kastelau]

[Смех.]

Ты просто прелесть, малыш! Все-таки в мужчине, который еще не разучился краснеть, есть что-то невероятно притягательное.

Да, сцены просто шикарные. Маар уже почти ревновать начала… Хотя к тому времени и она уже смекнула, что из фильма-то… Но все равно снималась как миленькая, играла свою старушенцию. В Берлин-то ей тоже не больно хотелось возвращаться.

А Сервациус всерьез со мной работал, можно сказать, частные уроки актерского мастерства давал. Даже не знаю – то ли настолько фильмом был увлечен, то ли просто от нечего делать. Как бы там ни было, я благодаря этому многому научилась. Ну вот, к примеру: когда камера крупным планом, близко-близко тебя берет, лучше о чем-то совсем другом думать. Не важно о чем. Допустим, что тебе вечером еще чулки заштопать надо или сколько будет двенадцать на двенадцать… Только не о том, что ты сейчас сыграть должна. Иначе ты обязательно пережмешь. «Все равно все только в голове происходит, – объяснял мне Сервациус. – Но не в твоей, а в голове зрителя.» Он, кстати, убежден был, что меня большая карьера ждет… У меня тогда еще шрама на лице не было.

[Пауза.]

Какая же гадость! С этими ментоловыми сигаретами все наоборот. Первая затяжка самая противная. Словно аптекаря обсасываешь.

А самая трудная сцена у меня была, где я вообще ни слова не говорю. Весь текст у Августина был. А камера в это время только на меня направлена. И поначалу я такая счастливая, а под конец… Сперва ликую до небес, а потом горем убита. И все это только лицом сыграть надо. На крупном плане.