Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е

1924 год редко упоминается в историографии в качестве основополагающего момента советской истории. Возможно, таков удел государств, рожденных революциями: их хронология не подчиняется ритму истории государственных институтов и права. В случае СССР в качестве поворотных моментов обычно называют 1920–1921 и 1927–1928 годы. Первая веха соответствует провалу проекта экспорта революции, началу НЭПа и сближения с Европой. Второй рубеж, 1927–1928 годы, связан с именем Сталина, который, сосредоточив власть в своих руках, взял курс на «великий перелом». Поскольку в СССР государство нельзя было помыслить отдельно от партии, исследователи всегда в первую очередь рассматривали хронологию решений, принятых партийным руководством. Лишь в недавних работах, посвященных национальному вопросу и потому уделяющих особое внимание формированию союзной территории, 1924 год стал упоминаться в качестве поворотного. Этого подхода придерживаюсь и я. 1924 год не только начался со смерти Ленина. Это был год создания советского государства с его федеральной и институциональной структурой, с союзной конституцией. Одновременно укреплялись и шаткие позиции СССР на международной арене, в частности благодаря установлению дипломатических отношений с Францией и Великобританией. К чему вело постепенное вживание большевиков в роль государственных деятелей?

Следует уточнить, что моей целью вовсе не является возвращение к традиционной дуалистической концепции, противопоставлявшей, с одной стороны, революционный проект, его сторонников и деятелей Коминтерна, а с другой – государственные интересы, отстаиваемые советскими дипломатами и военными. Преимуществом изучения границ является то, что здесь переплетались такие направления политики, которые в других сферах осуществлялись автономно; это заставляло различные учреждения работать вместе или параллельно. Граница по определению является пространством, где утверждается государственный суверенитет, и в то же время формы использования рубежей могут многое сказать об эволюции политического режима.

В своем исследовании Андреа Чэндлер ставит вопрос о связях между большевистским, а затем сталинским проектом общества и закрытостью страны[365]. Она полагает, что изоляционизм объяснялся прежде всего советской экономической доктриной. Уже в 1921–1922 годах важнейшую роль, на ее взгляд, играло сохранение государственной монополии на внешнюю торговлю, обрекавшее на нелегальность значительную долю экономических связей с заграницей. Как было показано в предыдущей главе, многие «инстинкты», свидетельствовавшие о недоверии и стремлении к контролю, действительно сформировались в эти годы. Тем не менее советская политика в пограничной зоне тогда еще не сводилась к идее «острова» и полной закрытости. В чем она состояла и насколько отличалась от политики соседних государств? Мы начнем поиск ответа на эти вопросы с рассмотрения противоречивых результатов волюнтаристских проектов Москвы, стремившейся превратить приграничные районы в образец для ближнего зарубежья. Затем мы остановимся на том, как военные и дипломаты использовали идею, согласно которой граница находится под угрозой и ее следует сделать нерушимой. Наконец, будет рассмотрен вопрос о том, каким образом ключевое понятие надежности уже на ранних этапах стало основой для репрессий, осуществляемых по территориальному принципу.