Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е

СССР был не единственным, кто разрабатывал механизмы надзора за жителями пограничных районов. Во всех соседних странах широкими полномочиями была наделена пограничная полиция. Это стало очевидным после 1924 года, когда с окончательным образованием Советского Союза вопрос национального суверенитета на окраинах восточноевропейских государств встал особенно остро. Во всех этих странах утверждение суверенитета приняло форму специальной политики в отношении пограничных районов, которая отсылала к проблеме лояльности. Но целью ее в этих странах был не столько контроль за «контактной поверхностью», сколько интеграция окраин с внутренними территориями. Когда Варшава стремилась установить контроль за населением окраин и со второй половины 1920-х годов организовывала точечные депортации, направленные против белорусов и украинцев, она стремилась, разумеется, подорвать базы советского шпионажа в пограничных районах; но главной ее целью было положить конец антипольским акциям украинских националистов, которые, как считалось, угрожали территориальной целостности польского государства. Гражданская интеграция окраин, зачастую населенных национальными меньшинствами, сопровождалась утверждением собственной идентичности перед лицом соседей и стремлением занять пространство.

Будь то передовой фронт или зона, большевистская граница была не линией, а плотной и широкой полосой. Территориальные репрезентации и практики революционной России оказываются в конце концов прямо противоположными тем, что мы наблюдаем в государствах, возникших на ее западных рубежах. В корне отличаясь от идеи единой и неделимой республики, советский федеральный проект и практика национальной автономии несли с собой множество границ, отвечавших логике революционной экспансии. Кроме того, политическая и полицейская одержимость «контактной поверхностью» вела к быстрой институционализации особой зоны, прочно отделенной от остальной территории. Однако, хотя ее создание опиралось на односторонний проект, это не означало отсутствия связей с соседями. Как показывает изучение пограничной дипломатии в этот ранний, переходный период, большевики были вполне способны сотрудничать с сопредельными государствами и даже проявляли в этой сфере немалую изобретательность. Если прибегнуть к созданному Робертом Фростом в стихотворении «Починка стены» образу, можно сказать, что строительство отделяющей вас от соседей ограды – это форма общей жизни с ними или, как сказали бы большевики, «мирного сосуществования»[361]. Подобные взаимодействия могли привести к трансферам или миметизму в области административных норм и форм контроля, как свидетельствуют об этом буферные зоны, практики зачистки окраин и меры по обеспечению лояльности их жителей. Тем не менее потенциально нормализующий фактор переговоров о суверенитете в его повседневных проявлениях не менял политических представлений о радикальной инаковости режимов и существовании «контактной поверхности» между двумя системами мышления.