Луна и солнце [The Moon and the Sun]

— Бедный отец Ив! — протянула она. — Что же, мы все прокляты?

— Матросы научили меня пропускать брань мимо ушей, мадам.

— Из меня получился бы неплохой матрос, — заметила мадам Люцифер.

Игроки рассмеялись, за исключением Сен-Симона.

Мари-Жозеф проскользнула в Салон Марса. Камерный оркестр исполнял тихую, размеренную музыку, столь любимую при дворе его величества, олицетворявшую роскошь, от которой высокомерная Франция не готова была отказаться даже перед лицом войны и неурожая.

В приоконной нише мерцало новое сизо-серое платье Лотты, лишь отчасти скрытое занавесями. Мари-Жозеф поспешила было к ней, но в последнее мгновение остановилась. Лотта была не одна. Герцог Шарль склонялся к ней, что-то нашептывая ей на ушко, и Лотта заразительно смеялась. Она сияла от радости, словно освещая их укромный уголок.

«Уверена, мадам не одобрила бы такого поведения, — подумала Мари-Жозеф, — и все же что дурного в беседе? Однако я не должна поставить подругу в неловкое положение».

Она подошла поближе к неплотно задернутым занавесям:

— Мадемуазель?! Где вы, мадемуазель?! Ваша матушка зовет вас.

Ее стратегия возымела действие.

— Мари-Жозеф!

Мари-Жозеф обернулась. К ней шли Лотта и Шарль Лотарингский. Мари-Жозеф присела в реверансе.

— Ваша матушка послала за вами, она желает, чтобы вы сопровождали ее, — сказала она.

— Бедная мама, на самом деле она хочет всего лишь поскорее уйти и лечь спать. Нет-нет, мы присоединимся к ней вместе с Шарлем. Я знаю, где она. Если вы пойдете с нами, тоже попадете в ловушку. Вы не возражаете, Шарль?

Герцог галантно поклонился. Костюм иностранного принца не отличался пышностью, столь любимой версальскими придворными, но лицо у него было приятное.

— Буду счастлив сопровождать мадам, — заверил он, — и надеюсь снискать ее расположение.

Они ушли, оставив Мари-Жозеф в одиночестве. Держась вдоль стен, она прошла по залам. На картинах великих мастеров, в том числе преподнесенных чужеземными монархами, мифологические и исторические герои задумчиво взирали вдаль или мужественно сражались на поле брани, возлежали на роскошном ложе или неслись средь облаков по небесам на крылатых колесницах. Очень часто его величество украшал собою эти полотна в облике торжествующего Аполлона, Зевса, римского императора или просто самого себя, Людовика Великого, верхом на боевом коне или восседая на троне.

Другой портрет запечатлел королеву Марию Терезию и монсеньора дофина, в ту пору маленького мальчика, в парных красно-черно-золотых костюмах, сверху донизу расшитых жемчугом. Мария-Терезия держала в руке маску, намереваясь надеть ее на балу.

«Как жаль скрывать такой чудесный, нежный цвет лица — не важно зачем», — подумала Мари-Жозеф. Королева была белокурой, ее бледные волосы, даже брови, казались отлитыми из белого золота, а глаза у нее были серые. Повинуясь внезапному капризу, Мари-Жозеф сделала реверанс портрету покойной королевы.