Собрание сочинений. Том 2. Биография

Броневик собрали и даже катались на нем по двору, но в ход его так и не пустили, хотя с ним взятие любого гаража при опытности нашей команды было дело совершенно верное.

Ремонтировали машину открыто, среди бела дня, и оттого, конечно, не попались.

Значит — я уехать не мог.

В это время произошел провал. Организация не может существовать годами и со временем, конечно, проваливается.

А мы были так неосторожны, что даже устраивали собрания всей организации, с речами, с прениями.

Попалась «красноармейская часть» организации при аресте на Николаевской улице. В оттоманке нашли фальшивые бланки.

К этому времени Семенов уже уехал на Волгу.

Арестован был Леппер[264], в записной книжке которого нашли все адреса и фамилии, записанные шифром, который был прочитан Чекой через два часа.

Был арестован на службе (в Красной армии) мой брат[265].

Я убежал и поселился на окраине города, не в комнате, а в углу.

Паспорт мне выдали в комиссариате по бланку одной части.

К этому времени в организации появилось более правое течение; мы сблизились с н. с. в частности, большую роль играл В. Игнатьев[266].

Организация распадалась: одни уехали в Архангельск через Вологду, другие на Волгу.

Я предлагал взять тюрьму — говорили, что это невозможно.

Я жил на Черной речке[267] в квартире одного садовника.

Это было время голода. Сам я ел очень плохо, но не было времени думать об этом.

Семья садовника питалась липовым листом и ботвой овощей; в отдельной маленькой комнатке этой же квартиры жила старая учительница. Я узнал о ее существовании только тогда, когда приехали увозить ее тело. Она умерла от голода.

В это время от голода умирали многие. Не нужно думать, что это происходит внезапно.

Человек умеет находить в своем положении много оттенков.

Я помню, как удивлялся в Персии, что курды, лишенные своих домов, живут в городе около стен его, выбирая места, где в стене есть хоть маленькая впадина, хоть на четверть аршина.

Очевидно, им казалось, что так теплей.

И голодая, человек живет так: все суетится, думает, что вкусней, вареная ботва или липовый лист, даже волнуется от этих вопросов, и так, тихонечко погруженный в оттенки, умирает.

В это время в Питере была холера, но людей еще не ели.

Правда, говорили о каком-то почтальоне, который съел свою жену, но не знаю, была ли это правда.

Было тихо, солнечно и голодно, очень голодно.

Утром пили кофе из ржи. Сахар продавали на улице, кусок 75 копеек.

Можно было выпить стакан кофе или без молока или без сахара: на то и другое сразу не хватало денег.

На улице же продавали ржаные лепешки. Ели овсяную похлебку. Овес парили в горшке, потом пропускали через мясорубку — «через машинку», как тогда говорили, — несколько раз, — это трудная работа, — затем протирали через сито — получалась похлебка из овсяной муки. Когда ее варят, за ней нужно смотреть, а не то она убежит, как молоко.