Страсть умеет лгать

И снова мелькают безнадежные картинки жизни маленького калеки. Иногда он выглядит года на три старше, но не больше. И вдруг меня до пронзает непереносимая догадка, что вероятности, где парализованный Дима доживет хотя бы до десяти лет, — не существует. Это так жестоко, что мне самой хочется заорать: “Хватит! Стоп!”. Но я — лишь беспомощный наблюдатель.

Если я так устала, то что сейчас происходит с Димой? Каково ему это смотреть?

И вдруг я каким-то невероятным образом слышу голос Михаила: “Для него это игра, он иначе воспринимает увиденные вероятности, не всерьез. Но он устал. Перерыв!”

Ассистентка подняла щиток с моего лица, протянула высокий стакан с укрепляющим чаем. Повернув голову, я увидела, что бледный и очень серьезный Дима в соседнем кресле пьет молочный коктейль с сиропом, а перед ним сидит на корточках Палыч и что-то говорит так тихо, что невозможно разобрать слов. Я заметила, как намокли колечки кудряшей на виске ребенка и окончательно распереживалась. Имеем ли мы право подвергать ребенка такому испытанию? Если невозможно изменить судьбу, то зачем о ней знать?

Почувствовав мой взгляд, Дима повернулся и громко отчеканил:

— Если в том кино обо мне не будет тебя, мам Эль, то я больше не стану его смотреть.

— У него дар, точно вам говорю, сэр, — пробормотал Палыч, встав с корточек. — А значит, существует вероятность, где он…

— Стоп, — оборвал его управляющий. И тихо добавил: — Не сбивайте поиск. Выбор должен быть чистым. И окончательным, — на этих словах он почему-то взглянул на меня так пронизывающе, что я поежилась от озноба. На что он намекает? Что хочет сказать? Ведь сейчас Дима выбирает свое будущее, свое место в Мультивселенной. Разве нет?

— Понимаю — кивнул Палыч. — Держись, малыш, держись за себя! и, потрепав мальчика по вспотевшей кудрявой голове, отошел в сторону.

Михаил улыбнулся, смягчив лицо, и скомандовал:

— По коням!

Я откинулась на спинку кресла, на мое лицо опустился щиток, и понеслось… Так не должно быть! Неужели Артур и Михаил правы, и это мое появление в этой реальности в чужом теле, в чужой жизни — что-то непоправимо изменило, нарушило естественный ход вещей? Ведь Дима родился уже после, через девять месяцев без двух недель, и врачи говорили, что роды у Лары были принудительными, потому что она пыталась убить себя и нерожденного ребенка. Как связаны моя и Димина жизни?

Я уже не столько вглядываюсь в мелькающие перед глазами картины вероятностей, сколько погружаюсь в себя, чувствую как во мне нарастает протест и оглушительно бьется сердце, грозя взорвать изнутри грудную клетку.

И внезапно что-то происходит, словно с оглушительным звуком лопается струна, устав от беспросветной безнадежности. И меня охватывает радостное предчувствие. И созвучно с ним, через миг, прорвав какую-то толстую, в сотни, тысячи жизней, плотную как стена связку реальностей, мир меняется так, словно капсула с “камерой” перескакивает в иную вселенную.