Охотник [litres][The Naturalist]

Козел отпущения

Человеческая психология для меня — вещь абстрактная, я могу попробовать понять ее разве что постфактум. Но сейчас приходится соображать на месте. Злоба во взгляде Гюнтера и его раздувшиеся ноздри указывают на то, что он злится на меня не только потому, что поймал меня на месте преступления. Между ним и Челси что-то есть. Какая-то связь, не ограничивающаяся родством. И я вторгся на чужую территорию.

Еще я понимаю, что через несколько минут буду лежать на земле и в наручниках. А потом меня ждут обвинения в нарушении целостности вещественных доказательств и наверняка за кражу образцов с трупа. Мое маленькое расследование, желание выяснить, что произошло с Джунипер, да что там — вся моя жизнь, пойдут под откос, если я сейчас же не найду выход из этой ситуации.

Продолжая стоять, я предпринимаю первую попытку.

— Просто захотелось взглянуть на раны.

— На землю, я сказал! — Слова вырываются с железным лязгом.

Он уже выхватил пистолет и целится мне в лицо. Еще секунда — и он нажмет на курок, пуля пробьет мне лоб, продырявит череп и оставит в затылке выходное отверстие диаметром пять сантиметров, забрызгав стекло микроавтобуса моими мозгами.

— Я могу узнать, кто это сделал…

Оказывается, я уже стою с поднятыми руками, психологически это означает, что я в его власти. Он застал меня за нарушением, и на языке тела я уже сознался, приняв позу повиновения. Если бы можно было отмотать ситуацию на несколько секунд назад, то вместо того, чтобы уставиться на него с видом испуганного и виноватого человека, я бы улыбнулся и сделал вид, что не удивился, заметив его.

Еще мгновение — и если я не подчинюсь его приказу, то он сделает шаг вперед, приставит мне к голове пистолет и защелкнет на моих запястьях наручники. Он обучен не стрелять в неподвижного человека, но любое сопротивление аресту имеет право считать угрозой своей безопасности. Обычно копы убивают безоружных, когда чувствуют угрозу при физическом контакте, или спускают курок от испуга, не понимая, что уже жмут на него слишком сильно. Некоторые носят пистолеты с тугим спусковым крючком — это делает случайный выстрел менее вероятным. Но Гюнтер, сдается мне, не из таких. Он совершенно уверен, что не оплошает в критической ситуации. Следующие несколько секунд покажут, так ли это.

Я стою неподвижно, пока он меня обходит, но продолжаю говорить.

— В этих ранах есть что-то неправильное. Думаю, это не просто…

Он хватает меня за правую руку и заламывает ее назад. Я не сопротивляюсь, зная, что иначе он воткнет дуло пистолета мне под ребро. Я прибегаю к другой тактике: использую его фамилию и указываю на общую цель.

— Гюнтер, мы можем это решить.

На запястье больно защелкивается наручник.

Проклятье! Уговорить его не получится. Гюнтер действует решительно, направляет весь свой гнев на выполнение того, чему его учили. Он хватает меня за левую руку, чтобы заломить и ее. При этом он убирает пистолет в кобуру, уверенный, что успеет его выхватить, прежде чем я попытаюсь его одолеть. Для меня настает решающий момент. События следующих нескольких секунд определят мою судьбу. Наручник все сильнее спивается в запястье. Я должен рискнуть.