Смещение

Шеффилд писал быстро и передавал исписанные листы Алану. Тот клал их перед собой, хмурился, пытался понять. Почерк был четким, совсем не адвокатским. На столе, в коробке для писем, лежали страницы, исписанные, скорее всего, самим Шеффилдом — типичный, по представлению Алана, адвокатский почерк, ненамного отличавшийся в лучшую сторону от врачебного. Шеффилд выписывал знаки интегралов, будто делал это с детства, не задумываясь — красивые лебединые изогнутые шеи. Треугольнички «дельт» — равнобедренные, как паруса на яхтах.

Глаза у Шеффилда были полузакрыты. Если он и смотрел куда-то, то не на листы, а в пространство перед собой — будто слепой, выводивший бессмысленные каракули. О чем он думал? Думал ли вообще?

Одиннадцатый лист лег перед Аланом, ручка в руке Шеффилда описала на очередном листе незаконченную окружность и упала на стол. Адвокат открыл глаза и сказал будничным тоном:

— Вроде все? Я ничего не упустил?

— Видимо, нет. Здесь одиннадцать листов. Их было одиннадцать, верно?

— Да.

— Как вы сумели запомнить? Вы их видели, скорее всего, мельком? Вскрыли пакет, достали, посмотрели…

— Нет. — Адвокат отгородился от предположения Алана ладонью. — Я вскрыл пакет и передал доктору Кодинари. Он перелистал бумаги, пересчитал листы. Конечно, потом взглянул и я. Не очень внимательно.

— И запомнили? — с сомнением спросил Алан.

— Нет, конечно! То есть тогда не помнил, даю слово! И не мог помнить! Пару часов назад, разговаривая с Эльзой, увидел… не знаю, как это назвать…

Шеффилд закашлялся. Нашарил на столе телефон, сказал, откашлявшись:

— Эльза, дорогая, приготовьте, пожалуйста, две чашки кофе. Покрепче.

— Мне виски, если можно, — попросил Алан.

— И рюмку бурбона. Одну, для гостя.

— Хорошо бы бутылку, — пробормотал Алан.

Адвокат сделал вид, что не расслышал реплики.

— Эти формулы, — спросил он, — что-то значат? Для вас? Для физики?

— Да. Эти формулы… — Алан помедлил, надеясь все же зафиксировать и только после этого произнести вслух то, что, как он точно знал, хранилось в его памяти. Не зафиксировал, но сказал — по наитию: — Эти формулы изменяют мир.

Шеффилд ждал продолжения. Формулы не могут изменить мир. Мир изменяют люди. Или мир изменяет сам себя — природные силы делают это постоянно. Мир изменяет людей — можно сказать и так.

Алан будто услышал мысли адвоката.

— Конечно, формулы — всего лишь математические значки, записанные в определенной логической системе. Фиксация существующего в природе порядка. Галилей писал: «Природа разговаривает с человеком на языке математики».

Алан прислушивался к своим словам, будто произносил их кто-то другой, знавший больше, чем он. Галилей был не прав. Природа не говорит на языке математики. Природа и есть математика. Или наоборот — математика и есть сама природа.