Эксперименты империи. Aдат, шариат и производство знаний в Казахской степи

Всего через два дня А. А. Катенину отправляется еще одно письмо — менее эмоциональное и провокационное, чем предыдущее. В нем А. Д. Данзас поддерживает решение оренбургского и самарского генерал-губернатора, которое, несмотря на свою внешнюю политическую несообразность, по сути не может быть иным, учитывая конкретные обстоятельства сырдарьинского фронтира. В письме говорилось: «…все прикочевавшие из кокандских пределов киргизы прибыли не на временное кочевание в наши пределы, а на подданство России; но так как они не пожелали кочевать на реках Сарысу и Чу, а близ форта Перовский не доставало им удобных мест, то они, пользуясь разрешением вашего превосходительства, откочевали и откочевывают снова в кокандские пределы»[556].

Анализируя этот текст, следует указать, что риторика о «цивилизационной миссии» империи, призывы защитить казахов от «налогового бремени» со стороны Хивы и Коканда, а также другие мотивы официального дискурса по поводу продвижения России в Центральную Азию, на которые мы обратили внимание в начале этой главы, утрачивают злободневность при столкновении с чередой местных обстоятельств. Очевидно, что особенности хозяйственной деятельности казахов, тесно связанной с природно-климатическими условиями, играли более важную роль, чем политический контекст. Анализ динамики численности казахского населения в районе Сыр-Дарьинской военно-укрепленной линии показывает, что она не определялась продолжительностью пребывания там российских военных гарнизонов. Так, в 1857 г. на Сырдарье находилось 3853 кибитки казахов. Из них 2472 приходилось на долю игинчей — оседлых жителей (каз. ігінші — «пахарь, земледелец») и 1381 — на долю кочевников. В 1859 г. наблюдается другая картина — на Сырдарье уже 7944 кибитки. Однако на следующий год их стало меньше — 6777. Часть местного населения из‐за недостатка воды переместилась в более плодородные земли — в пределы Коканда и Хивы, а также ближе к Оренбургской линии[557].