Год Крысы

– Что те надо? – разрушил он одним предложением мои фантазии. – Я спешу.

– А куда ты спешишь?

– Дела, хуе-мое, какая тебе разница?

– Я просто это… Надолго. Есть предложение денежное. И творческое.

– Хаха! – он показушно схватился за живот и согнулся на девяносто градусов. – Ты серьезно? Творческое? Неужели великий Евгений Алеев решил выйти из своих подземелий, чтобы мне – лоху! – предложить что-то?

– Я серьезно.

– Ты смеешься?

– Ты, блять, оглох? Я же сказал – серьезно, кончай кривляться.

Осознав, что иначе бы я вряд ли позвонил ему посреди дня, Леонид убрал с лица усмешку, засунул руки в карманы. Мы поглядели друг на друга, решили оценить, как время повлияло на нас. Как по мне – он нихера не изменился. Такая же тупая физиономия, голова обезьяны без волос, огромные губы, будто негр, встретившийся с настоящим страхом. Осмотрев меня с ног до головы, Леонид захихикал. Да, время, видимо, меня одного не пожалело. Я принял роль отшельника на вид. Общаться в центре – идея плохая. Шумно, людно, необходимо сдерживать себя.

– Давай пешкодралом до набережной? – прочитал мои мысли Леонид.

– Погнали. По пути расскажу.

Я многое в своих размышлениях отдаю Эдику. Если он есть, то волноваться не стоит. Если нет – тогда начинается настолько глубинный прорыв в себя, что череп трескается и жить перестает хотеться. Если в Эдике я видел старшего брата, то Леонид стал для меня сыном. Ребенком. Наивным, интересующимся всем на свете, для которого каждый удар в спину был откровением. Либо у человека память, как у рыбки, либо он не от мира сего. Я хотел видеть второе, уродливый ангелочек среди мрака и обмана. Изначально Леониду хотелось знать все! Он не стеснялся заваливать меня вопросами, когда я не хотел общаться. Казалось бы – пошел нахер! – и закончились вопросы. В отличие от других людей, Леонид умел подбирать слова правильно. Каждый его вопрос ко мне был маленьким, но произведением искусства. Он чутко улавливал реакции людей. Когда надо – включал дурака, заставлял другого раскрыться, уйти в подробности. Доходило до невообразимых откровений. Как и любой сын, который растет и познает мир, Леонид неоднократно делал мне больно. Я умолял его отвязаться от нас. Да, он был чутка туповат, но не непоправимо. Я показывал ему синяки на руках, говорил, что никого из нас не ждет хорошее будущее. Что будь он с нами – на него упадет неподъемная стигма – отречение от общества навсегда. Никого в жизни не будет любящего, никто не сможет пожалеть. Только презрение.

Но все же я не зря назвал его ребенком! Первый укол делали ему без моего ведома, из-за чего я потом долго злился и пообещал себе никогда с тем человеком не общаться и ничего у того не покупать. Так и было, пока другого продавана в городе не осталось. Ангел стал падшим, как и мы. Бродили по городу, встречались, искали еды, ничего особенного. Опять же – дитя! – всегда пытался нас удивить. Тем, как у него кровь из вены хлещет, то какое крутое место он нашел, чтобы там отрубиться в теплоте на бетоне. Но, наверное, больше всего я любил Леонида за то, что он всегда носил с собой плеер. На дисках, понтовый. Мы не могли себе позволить даже продать его ради дозы. Сели, включили драм-н-бейс или эмбиент, приложились и ох… Не хватало слов высказать благодарность! Повезло нам, однажды, украсть колонку с рынка. Мы с ней по городу ходили, ставили, как флаг, там, где собирались улететь – наша земля! – подключали плеер и пуск! Нас больше не было. Оставалась только музыка. Аж руки зачесались от воспоминаний.