Год Крысы

Удовольствие от прослушивания музыки сродни оргазму – так говорят. Нет, это чушь. Прослушивание чужой музыки – это как просмотр порнографии. Ничего изменить нельзя, черный парень трахает девочку, и ей это нравится так, как ему и ей хочется. Зрителю остается только принять данность и выдумывать параллели с собой. О! У девки родинка под губой, как у моей однокурсницы, и давай наяривать на мечты о том, как сильно она будет кричать от контакта. Слушать свои работы – это мастурбация, очевидно. А вот исполнять собственные песни… вот это и есть оргазм! Такого наслаждения человеку знать не надо, он не выдержит. И никто никогда не познает его, если не откажется от мира материального и окончательно не посвятит себя музыке. То есть самому себе. Ходят люди хмурые, сжатые, всем недовольные. Проклинающие мир за то, что тот существует. Жалкие создания! Вы себя принять не можете, а остальное в мире вам не мило.

Слушая «Год Крысы», я вспоминал, в каком аду нам – Костеру, Эдику и мне – приходилось жить. Это чувствовалось! Тотальная обнаженка! И мы не боялись показаться голыми слушателю. Почему к нам лезли после выступлений, почему им так сильно было – просто необходимо! – узнать о нас что-то вне сцены. Там все сказано! И главное. Сейчас, блять, главное! Приняв себя такими, какие мы есть – так началось наше поклонение музыке. Пусть мир вокруг превратится в пепел, по улицам бродят адские создания, а воздух станет горящим фосфором – в моей голове, моей музыке, будет мир еще более необъятный, чем несколько тысяч квадратных километров земли.

– Женя, давай! Ау! – кричал Костер в микрофон.

Хотелось танцевать! Хотелось, чтобы наше солнце не садилось! На несколько дней я даже забыл, ради чего нам это разовое происшествие – ради денег. Не хотелось помнить, сколько удовольствия это приносило. После репетиций мы сидели во дворе и курили, пили пиво, иногда гоняли за шаурмой около шоссе. Костер делился жизнью, рассказывал, как во время службы в его товарища прилетел танковый снаряд. Непутевый солдатик решил прикурить, чего в скукоте сидеть в окопах. Танкист расценил это как сигнал, и стало на белом свете на одного верного солдатика меньше. Свои же деньги Костер получил вперед, однако по возвращении насладиться ими не смог.

Жизнь не приносила радости, тело ломало от легкого дуновения ветра. Знакомые годом ранее улицы изменились, потому что прежнего Костера больше не было. Дым от него рассеялся, воспоминания выветрились и Костеру пришлось начать гореть заново. И чтобы она не казалась медом, сначала слегла бабка, потом с горя дед, а затем и мама, неспособная жить без помощи своих близких. С такими трудностями Костеру пришлось жить дальше. Он пересиливал себя, пытался найти свое место в новой жизни, один-одинешенек. Если я сделал свой выбор сознательно и взвешенно, отряхнувшись от мира множества глаз, то Костера из него выпроводили, закрыли дверь и обещали, что, если увидят еще раз – убьют. Так он стал незаметным силуэтом городской жизни, королем ночи на разгрузке вагонов. Единственным бодрствующим, затуманенный горем. Опять же, мне стало человека жалко. За то, что судьба сложилась так, а не иначе.