Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Ощущение новизны с прибытием электрических бригад удвоилось. Фаха – не тот приход, какой посещают чужаки, а наезжающие, как правило, просто заблудились или ищут фамильные надгробия, а потому вид “фордсоновских” фургонов, небольших бригад мужчин – наготове, бодрых и уверенных – придал воздуху остроты и чувства того, что происходит нечто всамделишное.

Как и у всего, что следовало после семи дней творения, у работ имелось расписание. Подтверждение автографов на подписном листе, предрешенный результат, расстановка точек над “ё” и птичек на “й” в соответствии с веленьями штаба – все это предстояло завершить перед тем, как воздвигать столбы. Кристи полагалось обеспечить согласие и доставить его в Окружную контору, где документ запрут в обитый железом ящик как письменное свидетельство, если вдруг случится то, что Харри Спех поименовал отступничеством. Но к тому времени, когда прибыли бригады, в бумагах все еще оставались пробелы. Волынить – тогдашняя черта человеческой природы, и те, кто вечно жил Последней Минутой, обнаруживали, что за проволо́чки не только нет кары, но случаются и подарки, не достающиеся тем, кто все делает вовремя. А поскольку вовремя в Фахе не случалось ничто и никогда и, как и во всех удаленных уголках, где незначительность уравновешивали посягательствами на мелкую власть, во времена, когда всяк был при своих часах и заводил их вручную, Консидины опаздывали больше Клери, а те опаздывали больше, чем, прости господи, О Малли, когда в ответ на предложение второй и третьей чашек чаю отвечали: Чего торопиться-то? – то причины для спешки отыскать получалось с трудом, а нужда поспеть к сроку считалась не более чем условностью.

Не впервые и не в последний раз прописанной процедурой пренебрегли, бригады уже были в полях, а ямы для столбов уже рыли, пока рассветные птицы отдыхали от своих хоров. Фургоны – один, второй, а теперь и третий – проезжали мимо открытых дверей, создавая первый автомобильный шум и подымая облака пыли на окольных боринях[72], где заросли куманики и терна вскоре облачились в светло-бурые подъюбники несмываемой грязи. Столбы, нарубленные в Финляндии, несли с собой заморский дух, и когда десяток их провезли мимо на тужившемся грузовичке, сосновая чистота их исторгла аромат креозота, и в приходских умах он на время стал запахом электричества.

Люди выходили поглазеть на проезжавшие фургоны и грузовики. Бабушки усаживались на улице в креслах, поджидали дальнейший транспорт, а долетавшие новости, что какой-то фургон переехал курицу Дилли Конуэй или на три мили от дороги отогнал скотину Хонана, придавали еще большей достоверности духу перемен и той правде, что приход и впрямь стоит на некоем пороге.

По тому, как все это происходило, – без порядка или договора, один человек предлагает, другой отвечает Ладушки, лошадей привлекали к тому же неустанному и неоплачиваемому труду, как заведено это со времен Потопа, Шон Конати привел двух тяжеловозов к дому Уэлана, чтобы тащить бревна, Матти Кин пригнал с той же целью еще одну лошадь к Райану, и ни Шон, ни Матти под это не подписывались и оплаты не ждали, но считали это своим вкладом, потому что Как же нет-то? потому что, вопреки тому, что старик в серый вечер, случается, впадает в раздумья о печальнейших днях мира сего, – ясно, что доброта есть штука врожденная.